В 268-м выпуске подкаста Ones and Tooze издания Foreign Policy заместитель главного редактора Кэмерон Абади и экономический обозреватель, профессор Колумбийского университета Адам Туз обсуждают скандал вокруг Nvidia и механизмы экономического шпионажа. В разговоре они переходят от британских текстильных фабрик и советской разведки к промышленному развитию Китая, Кремниевой долине и уязвимости руководителей бизнеса. Основную беседу записали в среду; после отставки Дженсена Хуанга в четверг Абади добавил обновление.
Скандал вокруг Nvidia: обновление перед разговором
Кэмерон Абади: Наша сегодняшняя цифра — 200 млрд долларов. Примерно столько рыночной стоимости потеряла в понедельник Nvidia, производитель полупроводников, находящийся в самом центре мировой экономики искусственного интеллекта. Это около 4,3% ее стоимости. До этого она была крупнейшей компанией в мире; в момент, когда я это записываю, она примерно на третьем месте.
Это произошло после того, как генеральный директор Дженсен Хуанг сообщил сотрудникам в служебной записке о своем романе. Элис Хуанг, с которой он состоял в отношениях, раньше занимала руководящую должность в Megaspeed. Компания формально базируется в Сингапуре, но, по некоторым предположениям, служит посредником, скрывающим участие китайских технологических компаний. Megaspeed была клиентом Nvidia, и Дженсен Хуанг, по-видимому, лоббировал ее интересы в администрации Трампа. На бумаге у администрации были правила, призванные не допустить поставок чипов Nvidia в Китай, однако в конечном счете чипы могли попасть туда через Megaspeed.
The New York Times сообщила, что Элис Хуанг могла быть агентом Министерства государственной безопасности Китая. Мы не можем этого подтвердить. Возможно, это история о пересечении экономического шпионажа с экономикой ИИ, а также о подверженности администрации лоббизму и коррупции. Основной разговор мы записали в среду, а в четверг Хуанг объявил об отставке; рыночная стоимость Nvidia также упала еще сильнее. Все это делает нашу беседу еще более актуальной.
Промышленный шпионаж, экономический шпионаж и разведка
Кэмерон Абади: Чем различаются промышленный шпионаж, экономический шпионаж и экономическая разведка?
Адам Туз: Полезно различать, на кого направлен сбор информации, ради чего он ведется, кто получает выгоду и какие методы используются. У этих понятий нет жестких границ и канонического определения. В общих чертах промышленный шпионаж направлен против отдельных компаний, обычно в интересах других компаний, иногда — государств. Его цель — получить коммерческие секреты, сведения о стратегиях и технологии с помощью обмана или незаконных действий.
Экономический шпионаж с этим пересекается, но здесь мы скорее думаем о государствах. Бизнес ассоциируется с частной деятельностью и прибылью, экономика — с ВВП и национальными интересами. Объектом могут быть технологии общестратегического значения, а не только коммерческая тайна.
Экономическая разведка охватывает гораздо более широкий круг задач. Во время войны британцам нужно было понимать устройство германской экономики, чтобы организовать стратегические бомбардировки. Разведывательная работа включала и привлечение историков архитектуры, которые определяли города, уязвимые для зажигательных бомб, и анализ цепочек поставок и межотраслевых связей. Многое делалось по открытым источникам, вообще без каких-либо тайных уловок.
Отсюда уже недалеко до экономической журналистики, информационных бюллетеней и регулярных обзоров. Возьмите аналитическое подразделение The Economist: журналисты с хорошими связями проводят исследования. В Китае или в неудачно выбранной части Соединенных Штатов такие журналисты могли бы рисковать арестом за экономический шпионаж. Обвинение в промышленном шпионаже было бы менее очевидным: для кого они стали бы красть секреты? Ведь не в интересах журнала The Economist.
Обвинения вокруг Nvidia находятся где-то на границе. Они касаются конкретной компании и ее первого лица, харизматического олицетворения аппаратной базы ИИ и пророка искусственного интеллекта в более широком смысле. Но, насколько я понимаю, речь не о том, что возлюбленная Хуанга стремилась к личной коммерческой выгоде. Пока это лишь обвинения, однако предполагаемый выгодоприобретатель — китайское государство в лице Министерства государственной безопасности. Это скорее вторая категория.
Три эпохи кражи экономических секретов
Кэмерон Абади: Мы не знаем в точности, что произошло. Хуанг признал роман, но утверждение о шпионаже опирается на сообщения об оценках разведки, а МИД Китая называет его бездоказательным. Какие главные исторические примеры показывают, как государства нарушали правила ради получения экономических секретов?
Адам Туз: В Новое и Новейшее время, если понимать их широко, я бы выделил три долгих периода. Первый — меркантилизм, примерно с 1700 года до середины XIX века: промышленное развитие при поддержке государства, защита собственных возможностей при активном добывании чужих секретов. Ключевую роль играла текстильная промышленность.
Среди самых успешных примеров — попытки французов и американцев получить секреты современного текстильного производства у Британии, тогдашней ведущей промышленной державы. Сама Британия отчасти выиграла от того, что поощряла переселение гугенотов, преследуемого протестантского меньшинства во Франции. Однако к XVIII веку уже она стала мишенью.
Французские и американские предприниматели, а также, по-видимому, французское государство систематически привлекали британских специалистов. Нанять людей, которые привезут с собой секреты своего ремесла, — проверенный способ. Другие посещали фабрики или устраивались подмастерьями, а затем увозили знания домой. Сэмюэл Слейтер и Фрэнсис Кэбот Лоуэлл специально учились наблюдать за машинами, уходить без записей, а затем быстро зарисовывать увиденное у себя на квартире. Им нужно было вывезти информацию из Британии так, чтобы их багаж не обыскали.
Экономические историки начали измерять, имело ли это значение. У одной работы, пожалуй, мое любимое название среди исследований по экономической истории: "You Only Weave Twice: Espionage and Industrialization in 18th Century France" — отсылка к Джеймсу Бонду. Бруно Капреттини из Университета Санкт-Галлена прослеживает последствия поступления этих знаний во французские центры текстильного производства. Судя по всему, работа показывает, что эти знания увеличивали концентрацию занятости в текстильной отрасли примерно вдвое, причем эффект сохранялся и в XIX веке. Это не просто красивые легенды об истоках: похоже, передача знаний сработала.
Второй период — Вторая мировая и холодная война, когда промышленный и экономический шпионаж при поддержке государства сливался со шпионажем в более широком смысле. Клаус Фукс, немецкий физик-ядерщик, работавший в трансатлантическом Манхэттенском проекте, передал ключевые знания.
Некоторые слушатели, возможно, знают, что мой дед тоже шпионил в пользу Советского Союза. Считается, что он передавал информацию о радарах, полученную у частного подрядчика, работавшего на британские военные нужды. Речь шла о радарах наведения артиллерии, а не о более известных авиационных радарах. Простите, пока я говорил, меня вдруг поразила эта личная связь с темой. Но именно этим он и занимался. Последствия измерить сложнее: в экономическом плане Советский Союз не слишком успешно внедрял полученные знания.
В нынешний период глобализации, или новой холодной войны с Китаем, цифры становятся колоссальными. Более воинственно настроенные американские аналитические центры оценивают передачу интеллектуальной собственности Китаю в сотни миллиардов долларов в год. Главная статья здесь — не поддельные сумочки и не нарушение авторских прав, а другие виды интеллектуальной собственности.
Эти оценки помогли обосновать более жесткую американскую политику в отношении Китая в 2010-е годы. Они вызывают ожесточенные споры и явно политизированы. Исследования отдельных компаний, сообщающих о кражах, а не сводные оценки, указывают скорее на 40 млрд долларов в год плюс, возможно, 5 млрд на предотвращение краж. Австралийские оценки тоже дают цифры такого порядка; Австралия также служит мишенью.
Я не сомневаюсь, что это происходит и приносит убытки. Вопрос в том, исчисляются ли потери десятками или сотнями миллиардов. Информация движется и в обратном направлении. Например, в 2000-е и 2010-е годы американцы глубоко проникли в Huawei в ходе агрессивных киберопераций. Неудивительно, что это работает в обе стороны.
Вчерашний подражатель становится завтрашней мишенью
Кэмерон Абади: Китай и Францию обвиняли в том, что экономический шпионаж у них стал государственной политикой, тогда как Соединенные Штаты яростно отрицают, что сами этим занимаются. Однако на раннем этапе своей истории Америка добывала британские технологии и долго отказывалась признавать зарубежные права на интеллектуальную собственность. Британия сама получила текстильные знания из Италии, прежде чем стать мишенью. Есть ли здесь неизбежная ирония: успешно перенимая технологии, ты в итоге становишься страной, у которой хотят красть другие?
Адам Туз: Если смотреть на экономическую деятельность как на коллективный разум, в котором сталкиваются интересы по всему миру, подражание и сбор разведывательной информации — самые очевидные вещи, какие только можно представить. Подражание — самая искренняя лесть: вы делаете нечто потрясающее, и я тоже хочу получить в этом свою долю. Это может вдобавок подтолкнуть меня к собственным идеям.
Но воспроизвести чужую технологию трудно. Успешный шпионаж уже предполагает способность как-то распорядиться полученной информацией. Если бы мы с вами случайно забрели в гостиничный номер Хуанга и нашли чемодан с новейшими схемами чипов Nvidia — уверен, он не возит их с собой, — для нас они были бы бесполезны. У нас нет нужных навыков. С нуля здесь не начинают.
Насколько я помню, первая в значительной степени механизированная текстильная фабрика, где все машины приводились в движение внешним источником энергии, была британским подражанием шелковому производству Северной Италии. Кто-то тайно наблюдал за процессом, привез идею домой и построил фабрику.
Американский пример — вопиющий. В популярных изложениях патриоты освобождают секреты из лап злобной меркантилистской британской монархии, чтобы расцветали производительность и свобода американской республики. Явное предначертание. Только в 1890-е годы американское авторское право начало защищать даже такие произведения, как книги Чарльза Диккенса, которые до этого систематически издавали пиратским способом.
Китай прошел через похожий разворот. Еще пять-шесть лет назад The Economist описывал ограниченное сближение систем. В 1990-е, 2000-е и начале 2010-х Китай приобретал западные знания всеми мыслимыми путями. К концу 2010-х китайские суды рассматривали дела об интеллектуальной собственности, в том числе иски западных фирм к китайским ответчикам и китайских фирм друг к другу. Либералы ожидали, что все более развитые суды начнут, явно или негласно, придерживаться принципа защиты частной собственности.
Теперь на обсуждениях китайских заводов по выпуску электромобилей в Европе я иногда высказываю довольно циничную мысль и не встречаю возражений. Люди формулируют это так: "На этот раз мы сделаем с ними то, что они сделали с нами". Идея в том, чтобы быстро перенять китайские технологии, прежде всего в производстве электромобилей и аккумуляторов. Без передачи технологий в обратную сторону даже передовым европейским производителям приходится туго.
Предвидя это, Китай активно взялся вводить уголовную ответственность за передачу технологий. Учитывая санкции, которые может применять китайское государство, инженеры из Китая в совместных предприятиях оказываются в опасном положении. Пекин видит, к чему идет Европа. Но история подсказывает, что через десять лет компании в Центральной Европе и других частях континента могут строить свои бизнес-модели на технологиях, перетекших в противоположном направлении.
Покупка компаний, переходы специалистов и взлом коммуникаций
Кэмерон Абади: Как методы шпионажа соотносятся с законными коммерческими способами приобретения знаний — наймом инженеров, покупкой компаний, созданием совместных предприятий? Есть ведь еще агентурная разведка, кибероперации и радиоэлектронная разведка.
Адам Туз: Мы точно знаем, что систематически работают поглощения и совместные предприятия. Передача технологий нередко прямо предусмотрена соглашением. В постколониальную эпоху фирмы обучали местных работников, чтобы те заменяли иностранных специалистов и со временем сами управляли бизнесом. Пожалуй, самый яркий пример — Saudi Aramco. Китайская индустриализация тоже во многом опиралась на эти процессы.
Это, как показывает опыт, мощнейший двигатель развития. Как либерал я говорю: давайте, вперед. Пожалуйста, пожалуйста, не объявляйте это уголовным преступлением. Это абсурд. Это и есть развитие.
На другом конце спектра — радиоэлектронная разведка, массовое отслеживание и дешифровка коммерческих коммуникаций, плата за чертежи, давление на людей и разговоры в постели. Вероятно, в случае Хуанга опасаются не столько того, что он приносит чертежи в гостиничный номер, сколько того, что его личные каналы связи могут оказаться под чужим контролем и открыть доступ хакерам.
Человек вступает в отношения, которые оказываются любовной ловушкой. Это может дать возможность его шантажировать или открыть дверь в его цифровой мир, откуда можно перекачивать терабайты данных. Я вот подумал: Адам, это уже в чемодан не положишь. На дворе не 1980-е. Эти методы могут дополнять друг друга.
На обычном коммерческом уровне существуют соглашения о неконкуренции: сколько нужно ждать, прежде чем перейти в другую технологическую компанию? В финансах есть похожие договоренности: прежде чем присоединиться к хедж-фонду или другой команде трейдеров, сотрудник некоторое время получает зарплату, но не работает.
Разные правила формируют разную деловую культуру. Есть мнение, что ограничения на применение условий о неконкуренции в Калифорнии помогают объяснить устойчивое преимущество Кремниевой долины: люди и их знания могут сравнительно свободно перемещаться. В Массачусетсе, по-видимому, этот переход ограничивают сильнее.
Важно, что именно вы получаете. Чертеж — это чертеж. Перехваченный поток сообщений еще нужно расшифровать и истолковать. А человек — носитель неявного знания. Посадите его в свою лабораторию и посмотрите, что он делает. Возможно, он даже не сможет изложить в виде чертежа все условия, необходимые для успешного эксперимента или воспроизведения результата.
Патенты и свобода менять работу
Кэмерон Абади: Поразительно, как легко мы говорим о законных и предположительно незаконных методах как о точках одного спектра, пусть они и выполняют схожие функции.
Адам Туз: Я недостаточно их осуждаю? Простите.
Кэмерон Абади: Нет. Вы подчеркнули свою либеральную позицию, но другой либеральный подход сделал бы упор на единые правила. Есть еще и лицемерие в том, кто эти правила устанавливает, а кто нарушает.
Адам Туз: Особенно когда речь о знаниях: если они есть у меня, это не значит, что их не может быть у вас. В либеральной мысли есть фундаментальное противоречие по поводу патентов. На первый взгляд они чудовищны: узаконенная монополия. Самый сильный аргумент в их пользу — иначе у людей не будет стимулов создавать новое или вкладывать средства, которых требуют современная наука и инженерия. Но у самих патентов есть серьезные изъяны.
Был и родственный аргумент в пользу сравнительно мягкого обращения со шпионами во время Второй мировой войны: информацию передавали союзникам. Я сейчас не пытаюсь оправдать своего деда. Но зачем монополизировать научные знания западных союзников, если основная тяжесть боев лежит на Советах? Это, разумеется, попытка найти рациональное оправдание. Думаю, она помогает объяснить, почему с разоблаченными во время войны обращались иначе, чем с теми, кого раскрыли уже в годы холодной войны.
Есть и другая ирония. Если вы вообще не хотите ничего раскрывать, вы никогда не подаете заявку на патент. Тогда ваши знания относятся к менее формализованной категории коммерческой тайны. Чем больше вы их формализуете, тем больше раскрываете.
В конечном счете меньше всего раскрыты те знания, носителями которых являются люди. Условия о неконкуренции и неразглашении могут серьезно ограничивать гражданские свободы, свободу выбора и перехода с одной работы на другую. В современном американском корпоративном праве эти ограничения могут принимать очень жесткие формы.
Любовные ловушки и мир делового общения
Кэмерон Абади: Особенно ли уязвимы для любовных ловушек люди на вершине нынешней технологической экономики? Не будем прибегать к стереотипам, но многие поднялись благодаря одержимой сосредоточенности на технической работе. Может ли использование сексуальных отношений быть особым риском в этом мире?
Адам Туз: Трудно удержаться от рассуждений о самолюбии инженеров Кремниевой долины: о желании наверстать упущенное, о комплексах, которые выливаются в невероятные усилия в сухих и малопонятных технических областях, о дорвавшемся до свободы ботанике во главе компании, об одиночестве на этом посту. Все это может играть свою роль.
Но я думал об этом и с социологической точки зрения. В этой своей странной жизни я провожу много времени в гостиницах. Высокопоставленный военный в отеле мог бы вызвать вопросы: что он там делает? Высокопоставленный чиновник в роскошном отеле — откуда у него на это деньги? А вот для руководителей бизнеса дорогое и эксклюзивное гостеприимство совершенно нормально и не требует объяснений.
В мире конференций работа смешивается с отдыхом: бассейны, спортзалы, еда и выпивка. На конференциях для инвесторов, в которых я участвую, заводить связи практически обязательно. Нельзя просто уйти в свой номер и заняться своими делами, как мне обычно и хотелось бы.
Бизнесмены ожидают, что их будут развлекать и обхаживать. Им постоянно приходится проводить границу между допустимыми знаками расположения и подкупом. У многих компаний строгие этические кодексы, но границы подвижны. В этом отношении они больше напоминают Коммунистическую партию Китая, чем обычную западную государственную службу, где принимать подарки однозначно запрещено.
На эту границу все время давят. Это социологическое наблюдение, хотя психология, которая проявляется в таких местах, и игры с одеждой и поведением тоже интересны. Если бы вы хотели подобраться к руководителям бизнеса, этот путь был бы очевидным.
При этом некоторые из самых успешных любовных ловушек — операции Штази против женщин в Западной Германии, нередко государственных служащих. Агентов называли "Ромео". Они выбирали исследовательниц, интересовавшихся Восточной Германией, и играли отчасти на эротическом, отчасти на интеллектуальном интересе: людям хотелось поговорить. Завербованных таким образом людей успешно устраивали в БНД и на высокие посты в государственной службе.
То есть схема бывает разной. Но деловое общение создает особые риски. Если высокопоставленного военного роскошно принимают в дорогом азиатском отеле или ресторане, это привлечет внимание, которого руководитель бизнеса в той же ситуации не привлечет.
Кэмерон Абади: Само название "любовная ловушка" подразумевает, что главная приманка — секс. В восточногерманских случаях, возможно, больше значили близкое общение и избавление от одиночества. Я не так глубоко знаком с этой историей, но эти отношения кажутся сложнее.
Адам Туз: Серьезная шпионская проза, например книги Джона ле Карре, ясно показывает, насколько важна близость. В основе всего — соблазнение, а что сработает, у каждого свое. Умелые кураторы разведки находят рычаг: чем надавить на человека или как его привлечь.
Это может быть секс, но в целом признание и внимание кажутся мне более правдоподобным объяснением. В тех же кругах присутствует и дорогой эскорт. У человека с огромным состоянием есть гораздо менее сложные способы получить секс, хотя и они связаны с рисками.
Почему освоить технологию не менее важно, чем получить ее
Кэмерон Абади: Насколько важно различать получение технологии с помощью шпионажа и ее продуктивное использование? Сможет ли Китай эффективно применить секреты, которые он, как утверждается, пытается украсть?
Адам Туз: В этом вся суть. Китай продемонстрировал исключительную способность осваивать технологии. Он почти равный соперник, и именно это тревожит западных чиновников, отвечающих за безопасность. Есть все основания полагать, что он способен использовать полученные знания и даже вырваться вперед: расширить применение технологии, удешевить ее и ускорить работу.
Но есть различия. То, что делают Nvidia, TSMC и производители литографического оборудования, беспрецедентно. Можно ли это воспроизвести — вопрос пока открытый. Однако Китай, вероятно, разработает варианты под собственные условия. Понимание того, как другие решили ключевую проблему, помогает обдумать свое решение. Мы не знаем, что произошло в этом конкретном случае, но продемонстрированные Китаем возможности показывают, насколько важна эта проблема в целом.
В автомобилестроении, железнодорожной отрасли, солнечной энергетике и производстве аккумуляторов Китай совершил чрезвычайно успешный рывок вперед. С чипами другая история: технологические требования здесь исключительны. Нечто похожее, по крайней мере когда я в последний раз этим интересовался, относилось к новейшим реактивным двигателям. Китай приобретал технологии у России, которая в собственных разработках опиралась на советскую базу. Но сам Китай столкнулся со структурными трудностями. Получение информации от уязвимых источников в России и Украине рассматривалось как возможный путь к рывку. Возможно, теперь беспилотники делают это менее важным; Китай, судя по всему, силен и в ракетостроении, так что эта история, возможно, уже устарела.
Советский опыт был разным. В программе создания атомной бомбы СССР показал высокую способность усваивать знания. В ракетостроении он стал мировым лидером, включив захваченных немецких ученых, как это сделали и американцы, в уже действенную военно-промышленную систему. Она не берегла человеческие жизни, но производила новаторское и мощное оружие. Советам не требовались иностранные знания, чтобы вдруг превратиться в грозную силу: они уже победили вермахт в жестокой борьбе. Получив ученых из программ "Фау-1" и "Фау-2", они знали, как использовать их знания.
Но если смотреть шире, советский опыт показывает, сколь мало удается перенести. После 1945 года огромные германские репарации принимали форму демонтажа заводов и вывоза оборудования в Советский Союз. Не думаю, что рассказы о том, как значительная часть этого оборудования ржавела, так и не будучи полноценно задействованной, — всего лишь легенда.
Раньше у них получалось лучше. Сталинская индустриализация 1930-х во многом зависела от американских и немецких знаний и опыта, причем веймарские экспортные гарантии помогали финансировать часть поставок из Германии. Советский Союз не всегда плохо осваивал технологии. Но он не был тем мощным двигателем творческого подражания, доработки и усовершенствования, каким сегодня является Китай.
Практически во всех областях производства Китай способен дорабатывать и внедрять решения в темпе, недоступном никому другому. Если дать этой системе закрытую внутреннюю информацию, можно ожидать очень большого эффекта. Но это предполагает, что Китай изначально располагает огромными возможностями. Это не история о том, как развитие происходит лишь потому, что знания приходят из-за рубежа.
Кэмерон Абади: Поразительная картина: Советский Союз разбирает заводы в Германии, перевозит их в Россию, а потом просто оставляет там без дела.
Адам Туз: Китай тоже разбирал немецкие заводы. Но мы, ч*рт возьми, точно знаем, что эти предприятия работали и служили образцами для расширения китайской тяжелой промышленности.
Что мы на самом деле знаем о Nvidia?
Кэмерон Абади: Насколько значителен предполагаемый шпионаж вокруг Nvidia и других американских компаний в сфере ИИ? Китай получает чипы, чтобы обогнать Соединенные Штаты, или чтобы воспроизвести их конструкцию? Что именно может происходить?
Адам Туз: Мы буквально не знаем. Nvidia — компания колоссальной важности, центр бума ИИ. Несколько лет назад вы предложили ее обсудить, и тогда я впервые о ней задумался. С тех пор она стала самой дорогой компанией в истории: в удачный день на нее приходится 7% или 8% индекса S&P 500, и на ней держится внутренняя система финансирования ИИ.
Но там работает множество блестящих инженеров. Хуанг, возможно, ее главный вдохновитель, однако он не делает все сам. Мы не знаем, насколько важен его роман. Звучали обвинения, что Элис Хуанг — агент Министерства государственной безопасности, и эти обвинения были категорически отвергнуты.
Megaspeed выросла из игровой индустрии и перешла к дата-центрам, примерно как криптомайнеры. Nvidia тоже начинала с игр. Megaspeed даже нет в Entity List. По-видимому, в Вашингтоне пытались ее туда внести; многие университеты-партнеры Колумбийского университета уже в этом списке. Да и сама Megaspeed, похоже, не была особенно крупным бизнесом. Так что кто знает, что из всего этого складывается?
Трудно не увидеть здесь кошмар либеральной Америки: внебрачный секс, корпоративная среда, конфликт интересов, Китай и ИИ. Срабатывают все сигналы тревоги, а доказывать по существу ничего и не требуется. Пока есть дым, но нет огня, однако ощущение надвигающегося кошмара вполне осязаемо. В Вашингтоне запускается машина слухов.
Вероятно, у The New York Times есть какие-то существенные основания: источники высказывают более или менее правдоподобные утверждения. Но насколько мы можем верить этим утверждениям? Кто мы такие, чтобы судить? Правдоподобно ли, что китайская разведка могла такое попробовать? Разумеется. Если бы я руководил китайской разведкой, то попытался бы завербовать человека, который так открыто общается со всеми. Но что мы знаем об этом конкретном случае?
Хуанг свободно путешествует, кажется доступным для общения, любит бывать на людях и ведет себя как рок-звезда. Он прекрасно выглядит. Задание соблазнить его едва ли назовешь тяжкой службой. Во всем этом есть что-то от "Хроники объявленной смерти": катастрофа, которой, похоже, все ждали. Мы реагируем потрясением, хотя, насколько мне известно, главные установленные факты по-прежнему сводятся к значимости Nvidia и его признанию в романе.
Она, похоже, не скрывала их связи. Я месяцами видел их совместные фотографии, задолго до того, как разразился скандал, и, вероятно, миллионы других людей тоже. Если она шпионка, зачем выкладывать все в соцсети? Возможно, подозрительно выглядело бы как раз сокрытие этой связи. Трудно понять, в чем тут тайна и неожиданность, когда все кажется таким очевидным.
Кэмерон Абади: Как будто тут даже слишком много всего сошлось. И почему-то начинается все с его кожаной куртки.
Адам Туз: И с прически! Он выглядит потрясающе, выскакивает на сцену под восторженные крики поклонников, в том числе женщин, которые говорят, какой он невероятный. Будто концерт Beatles: дженсеномания.
Кэмерон Абади: Я говорю это в шутку, но не может ли это вообще быть операцией американской разведки?
Адам Туз: Высказывались предположения о связи с промежуточными выборами и пузырем ИИ, который якобы неизбежно лопнет. По-видимому, об этой информации знали месяцами, а у Трампа доклады лежали на столе еще в мае. Есть и вопросы к Латнику и Министерству торговли, которые не внесли Megaspeed в список. Все как будто полностью на виду и при этом остается неясным.
Контрразведка: как обратить украденные сведения против похитителя
Кэмерон Абади: Может ли экономический шпионаж сделать занимающуюся им страну уязвимой для диверсий? Что показывает история западных контрмер против Советского Союза во время холодной войны?
Адам Туз: Есть замечательный эпизод с операцией Farewell. Офицер КГБ Владимир Ветров в 1981 году передал досье правительству Миттерана. Он работал в аппарате научно-технической разведки КГБ, который, по-видимому, руководил тысячами людей по всему Западу.
Вместо того чтобы просто запаниковать, западная сторона, по-видимому, решила обратить этот поток против Советов. При таком объеме поступавшей информации, вероятно, было трудно отличить надежные сведения от ненадежных. Запад поставлял дефектные чипы, программное обеспечение со сбоями и ошибочные чертежи оборудования.
Ходит даже слух, что дефектное программное обеспечение, подброшенное в ходе этой операции, могло способствовать крупному взрыву на сибирском газопроводе. Это утверждение вызывает серьезные споры среди историков разведки. Но, думаю, никто не оспаривает, что Запад использовал советскую потребность в технологиях, подавая информацию в каналы их приобретения. Здесь открывается простор для игры в кошки-мышки.
Это возвращает меня к основному вопросу: чего именно можно добиться в гонке в сфере чипов, затащив Хуанга в постель? Я не уверен. Когда меня спрашивают, думаю ли я, что Министерство государственной безопасности Китая следит за мной, я отвечаю: они бы только потратили время. Что полезного для себя они могли бы извлечь из моей головы?
Мы склонны приписывать этим историям целенаправленность, стратегический замысел и колоссальное влияние. Возможно, так и есть: в истории были случаи, когда шпионаж значил чрезвычайно много. Но прежде чем делать выводы, нам нужно гораздо глубже разобраться в том, чем именно здесь обмениваются.
Кэмерон Абади: Хотелось бы думать, что спецслужбам интересно, как мы готовим этот подкаст.
Адам Туз: Вот в этом и проявляется нарциссизм. Я насмехался над британскими заголовками с вопросом: "Кто следующий?" Кого следующим соблазнит Министерство государственной безопасности Китая? Фантазия такая: я настолько ценен и важен, что за мной наверняка должны прислать роскошную шпионку. На каком-то уровне это рентгеновский снимок западного сознания.
