Над Ормузским проливом падает американский вертолёт Apache, морской дрон вытаскивает пилотов из воды через два часа, а президент Трамп уже грозит разбомбить иранские опреснительные станции. Так открывается выпуск Command Post на The Bulwark от 10 июня: в студии ведущий Бен Паркер и генерал-лейтенант в отставке Марк Хертлинг. Они разбирают разваливающееся перемирие с Ираном, а затем переходят к сюжету, который важнее всего для Украины — тихой кампании Киева, который душит российскую логистику глубоко в тылу. Вывод Хертлинга прямой. Воля и ресурсы сегодня на стороне Украины, у Москвы кончились идеи, и генерал объясняет, почему удары по гражданским лишь укрепляют тех, кого должны были сломить.
Сбитый Apache и перемирие, которое никто не может определить
Бен Паркер: Сегодня у нас много тем, но начать придётся с Ирана. Перемирие закончилось или ещё держится? Война идёт или нет? Мы по-прежнему не знаем. Над Ормузским проливом сбили армейский ударный вертолёт Apache. Пилотов спасли, и теперь мы снова ведём активные бои с Ираном — хотя, по сути, и так их вели. Что произошло?
Марк Хертлинг: Давайте сначала разберём, что это было — сбитие или авария. Я не уверен, что именно случилось. Главное событие этого утра: вертолёт AH-64 Apache у Ормузского пролива был сбит. Назовём это так. Экипаж спасли, но вот что важно: их подобрали примерно через два часа после падения, и сделал это морской беспилотный надводный аппарат, по сути дрон. Сама по себе это поразительная технологическая история. Центральное командование США (CENTCOM) сначала заявило, что причина выясняется. Затем президент сказал, что вертолёт сбил Иран, и объявил, что США обязаны ответить. Теперь президент говорит уже, что в вертолёт попал дрон, который не взорвался. Здесь много всего, и нашим слушателям стоит это объяснить.
У Apache есть средства защиты, которые пилоты называют "soft kill" — пассивное противодействие. Стрелять по другим целям они не дают, но если по вертолёту выпустили ракету или ПЗРК — переносной зенитный ракетный комплекс, который запускают с плеча, — или если его "подсветили" лазером, что обычно предшествует пуску ракеты, у экипажа есть системы, которые засекают угрозу. Приёмники предупреждения о радиолокационном облучении засекают радары. Отдельный приёмник фиксирует, когда вертолёт подсвечивают лазером — с земли или с другого самолёта. Машина автоматически распознаёт и подлетающие ракеты, и в кабине звучит оповещение, что ракета идёт на вертолёт. Когда ракета приближается, вертолёт применяет это пассивное противодействие: отстреливает тепловые ловушки — очень горячие заряды, которые выбрасываются в стороны, — и дипольные отражатели, похожие на полоски фольги. Это уводит ракету в сторону от вертолёта.
Чего мы не знаем — и чего не знаю я, потому что у меня больше нет допуска к секретной информации, — есть ли у Apache хоть что-то против дрона, кроме оружия прямого огня. Думаю, что нет. Судя по сообщениям, атака была ночью, а чтобы заметить дрон, кружащий рядом, нужна хорошая ситуационная осведомлённость пилота. Малые дроны — FPV-дроны (с управлением по видео от первого лица) и квадрокоптеры — это серьёзная проблема: у них крошечная радиолокационная заметность, и Иран использует их постоянно. Они заходят с разных сторон. Они могут врезаться в вертолёт и повредить хвостовую балку, и тогда машину закручивает, и она теряет управление. Однажды в Ираке я видел вертолёт, сбитый одной пулей калибра .50 (12,7 мм), — она прошла через лопасть несущего винта в точке крепления. Уронить летательный аппарат можно множеством способов, особенно вертолёт.
Но вот что любопытно: оба пилота выжили. Будь это атака с боевой частью или ракетой, при попадании вертолёт взорвался бы в воздухе. Значит, пилоты, скорее всего, успели сделать авторотацию — использовать энергию вращения винта, чтобы снизиться, — и если они сели на воду, то могли спастись. Искали их два часа. Всё это — признаки того, как именно падал вертолёт, и поэтому CENTCOM сказал, что обстоятельства выясняются. А президент сразу заявил, что его сбили. Сейчас мы не знаем, что из этого правда.
"Пропорциональный удар" и угроза, которая переходит в военное преступление
Бен Паркер: Интересно, как вообще классифицировать этот инцидент, потому что мы сразу перешли в режим возмездия. Это не лишено логики, если предполагалось, что мы в перемирии. А в нём мы были всего около шести дней — с того раза, когда в последний раз бомбили Иран на острове Кешм. Но формально перемирие действует, так что если вертолёт действительно сбили, ответ, возможно, и оправдан. Любопытно другое — как быстро мы на это пошли и как именно. С одной стороны, президент сказал, что ничего страшного, ведь пилоты выжили. Но тут же снова начал грозить ударами по гражданской инфраструктуре Ирана в отместку за это крушение вертолёта — или, возможно, сбитие.
Марк Хертлинг: Вот что я на это скажу, Бен. Президент объявил: Иран сбил американский вертолёт, и Америка обязана ответить. Хорошо. Но он же продолжает повторять, что дипломатическое соглашение с Ираном — вопрос считаных дней. Эти две позиции создают колоссальное напряжение. Если ты и правда на пороге мирного соглашения, ты обычно избегаешь шагов, которые делают дипломатию невозможной. А вот что он сделал на деле. В такой ситуации наносят пропорциональный удар. Это ограниченное возмездие по заранее намеченным целям, и я вам гарантирую: у военных есть сколько угодно заранее намеченных целей. Сегодня утром мы услышали, что удар пришёлся по радарам, системам ПВО, пусковым установкам ракет, объектам Корпуса стражей исламской революции (КСИР) и средствам морского наблюдения у Ормузского пролива. Но затем президент сказал, что теперь мы вернёмся к ударам по инфраструктуре.
Бен Паркер: Опреснительные станции, электростанции и тому подобное.
Марк Хертлинг: По гражданской инфраструктуре — а это уже состав военного преступления. Ответить можно быстро и не запуская ту спираль эскалации, которая ведёт к большой войне. И есть ещё кое-что, что он, похоже, уже сделал. Два дня назад он осадил премьер-министра Нетаньяху. А теперь дал Израилю больше свободы действий в Ливане. Сегодня утром были новые удары по христианскому городу Тир на юге Ливана. Похоже, поводья снова отпущены. И теперь Иран говорит: вы несерьёзно настроены. Два дня назад то, что он придержал Нетаньяху, иранцы могли бы использовать — сказать, что эскалацию этой войны пытаются снизить. Теперь вопрос в том, продолжит ли Вашингтон сдерживать действия Израиля или снимет ограничения после истории с Apache. Несколько месяцев администрация пытается достичь двух противоречащих друг другу целей: давить на Иран военной силой и одновременно добиться дипломатического урегулирования. По-моему, это не лучший способ заключить сделку.
Кто в Тегеране вообще отдаёт приказы?
Бен Паркер: Вопросы у меня вот какие — со сколькими людьми мы вообще ведём переговоры? Возможно, это просто случайность: вертолёт налетел на иранский дрон. Возможно, это был приказ сверху — кто-то высоко в иранском руководстве, которое сейчас, вероятно, всё ещё в полном беспорядке, сказал: давайте, перемирие нам больше не нужно, попробуйте убить нескольких американцев, чтобы можно было продолжать воевать, потому что одна из группировок предпочитает воевать дальше. А возможно, это решение какого-нибудь капитана или майора где-то на месте — ведь мы не знаем, насколько хорошо сейчас работает управление в иранской армии. Джей Ди Вэнс буквально на этой неделе говорил, что до сделки два-три дня. Похоже, ни одна из сторон толком не понимает, как перейти от боёв к миру. Вспомните конец Первой мировой, когда дрались до самого перемирия, или Корею, где дрались, пока в один момент не решили перестать. Но мы, кажется, и сами не уверены, что мир — это то, чего мы хотим. Несколько лет назад ты написал для The Bulwark статью о замороженных конфликтах в Европе и вокруг неё, с которыми ты имел дело, командуя сухопутными силами там. И сейчас всё начинает напоминать именно это: ни мира, ни войны, просто бесконечная перестрелка время от времени.
Марк Хертлинг: До замороженного состояния пока не дошло. В этом и проблема. Со временем это может превратиться в замороженный конфликт — с напряжением с обеих сторон, потому что мы так и не договорились, как те пять очагов в Европе, что существуют сейчас. Но мы слишком далеки друг от друга в том, чего хочет Иран и чего хотим мы. Для них это угроза существованию. Для нас — экономический спад и экономическая угроза, из которой президент хочет выбраться. Не думаю, что происходящее в Иране можно назвать экзистенциальной угрозой для нас, но болезненно это точно. Боли много — и в экономике, и на морских путях, и в том, как на нас смотрят союзники. А Иран хочет выжить. Они хотят, чтобы их институты — власть аятоллы и КСИР — это пережили, и дерутся за это до последнего.
Почему у Ирана до сих пор есть ПВО?
Бен Паркер: Стоит спрашивать — кажется, каждую неделю, — в чём план и каковы наши конечные цели. Если цель в том, чтобы у Ирана не было ядерного оружия, тогда надо просто и дальше уничтожать его возможность создать бомбу, а на остальное не отвлекаться. Это, наверное, преувеличение, но фокусироваться надо на своих целях. Если цель — уничтожить КСИР, тогда надо заниматься этим, а не пытаться выторговать перемирие, потому что КСИР всё ещё на месте. И ещё я должен спросить. Центральное командование сообщило, что наш удар возмездия пришёлся по объектам КСИР, средствам ПВО и радарам. Почему у иранцев до сих пор есть ПВО и радары? Мы же уничтожили их в огромном количестве. Они что, ввозят новые? Я думал, весь смысл был в том, что первым делом мы подавили ПВО противника и всё это снесли ещё на первой неделе бомбардировок.
Марк Хертлинг: Подавление ПВО противника бьёт по большим радарам и по крупным системам, которые пускают по самолётам очень большие ракеты. Это то, что военные называют SEAD — подавление ПВО противника. Но когда у тебя бойцы с ПЗРК, теми самыми комплексами с плеча, — а у Ирана их много, очень много, — они наверняка спрятаны в горах, на складах снабжения и объектах, о которых мы не знаем. Кстати, один из ударов в самом начале этой операции, по школе для девочек, был, как утверждалось, ударом по складу боеприпасов. Это был бы хороший удар, будь там то, что предполагали, — но там этого не было. Склад перенесли. Так что мы не знаем, где что находится.
Скажу тебе вот что, и, может, я слишком опираюсь на личный опыт, но за пару командировок в Ирак — даже в последнюю, в 2007 и 2008 годах, — мы всё ещё находили огромные склады оружия, где буквально тысячи артиллерийских орудий и образцов оружия, запускаемого с плеча. Они были повсюду. Думаю, Иран делает то же, что делал Ирак при Саддаме Хусейне: лучший способ вести политику — иметь побольше оружия, из которого можно стрелять. Сколько бомб мы ни сбросили, всё уничтожить не смогли. И ещё — я думал, ты к этому ведёшь: мы бьём по объектам ПВО и по пусковым установкам ракет, но били ли мы хоть по одной площадке запуска дронов? Не знаю, было ли это в списке целей. А ведь дрон, из-за которого, возможно, разбился Apache, мог быть разведывательным — они просто вели разведку. Если он не взорвался, это показатель — либо так, либо это просто бракованный дрон. Знаем ли мы, где площадки запуска дронов? Их относительно легко прятать. Их можно запускать хоть с кузова грузовика. По иракскому опыту: к нам однажды приехал заместитель министра обороны Вулфовиц, был в Багдаде и пытался убедить нас, что дела налаживаются, — а по гостинице, где он остановился, прилетела ракета, которую запустили со спины осла. Как такое вообще просчитать?
Проблема границ: откуда на самом деле берётся оружие
Бен Паркер: Здесь виден ещё один паттерн. Похоже, часть этих ПЗРК Иран получает от Китая. Было подозрение, что один из сбитых ранее американских самолётов сбили именно китайской системой. Мы много говорим об Ормузском проливе и о том, что Иран отрезан от международного судоходства. Но у Ирана есть и другие границы. На севере у него граница по Каспийскому морю, которая связывает его со всей Евразией, плюс границы с кучей других стран. Дело не только в Ормузском проливе. По твоему иракскому опыту тебе хорошо знакомо, как оружие и снабжение для повстанцев и противника шли через границу — в том числе из Ирана, — но шли и иностранные бойцы. С самого начала той войны мы видели приезжих. Этот из Иордании, тот из Йемена — почему они в Ираке? Они приехали воевать. То же самое было в Афганистане — через пакистанскую границу. То же во Вьетнаме — с Камбоджей и Лаосом. То же в Корее — с китайской границей. Это повторяющийся мотив всех наших войн. Нам нравится воображать, будто войну можно удержать в аккуратных политических контурах на карте, и мы забываем, что на земле этих линий на самом деле нет. Похоже, та же беда назревает и здесь. Президент любит рассказывать, как сильно мы отрезали Иран блокадой Ормузского пролива. Но если у них до сих пор есть радары и системы ПВО, значит, всё это откуда-то поступает — и, вероятно, с севера.
Марк Хертлинг: Ты прав насчёт их способности перебрасывать всякое через границу. Я мог бы утомить тебя и аудиторию кучей иракских историй, но расскажу одну. Однажды мы случайно остановили бензовоз, шедший по шоссе в северной провинции. Когда один из солдат постучал по борту, тот оказался полым — внутри был гул, эхо. Заглянули в цистерну: топливо есть, но только сверху, лужица прямо под горловиной, чтобы любой проверяющий решил — ну да, везут нефть. А на самом деле грузовик перевозил оружие. Внутри были всевозможные ракеты и ПЗРК. Нам повезло. Это, кстати, во многом перекликается с российско-украинской войной, где у России были длинные линии снабжения, тянувшиеся в Украину. Многие страны так не делают — они выстраивают цепочки снабжения очень изобретательно.
Бен Паркер: О российских линиях снабжения мы поговорим в следующей части. Есть ещё какие-то итоговые мысли по Ирану, прежде чем двинемся дальше?
Марк Хертлинг: Я всё время возвращаюсь к тому, что у нас три разные страны — США, Иран и Израиль, — и у всех совершенно разные представления о конечном результате; об этом, думаю, поговорим в финале. Мы намекаем, что Иран не должен давать отпор. Это нелепая позиция, когда ты вторгся в чужую страну, бомбил её и угрожал ей — как делали мы. Да, последние полвека они твердят, что мы и Израиль — Большой Сатана, но и мы кое-что им сделали. Если поменять стороны местами и представить, что кто-то сделал с нами то, что мы сделали с ними, мы бы, наверное, отреагировали так же, как Иран. Они дерутся за свои институты — какими бы скверными мы эти институты ни считали.
Бен Паркер: Одна из главных ироний в том, что война, похоже, началась отчасти потому, что иранцы в очередной раз поднялись против своего правительства — как делали уже не раз в последние годы. И я думаю: сделали мы связь правительства с народом слабее или прочнее? У меня есть подозрение, что сменить правительство мы им так и не помогли. Мы убили множество людей, в том числе множество мирных жителей, — а так и будет всегда, когда бомбишь страну тысячи раз. Теперь мы грозим уничтожить их гражданскую инфраструктуру и ещё глубже загнать народ в нищету — и при этом ведём переговоры с правительством, которое никак не изменилось. То есть мы обрекаем народ на нищету, не помогая ему стать свободным. Не думаю, что это пойдёт на пользу иранцам — и вряд ли улучшит их отношение к Америке.
Марк Хертлинг: С исторической точки зрения, Бен, — а ты человек, знающий историю, — в большинстве войн, когда нападаешь на другую нацию и угрожаешь её мирному населению, это население сплачивается. Самый свежий наш пример — 11 сентября. Когда ударили по башням-близнецам, по Пентагону и упали в поле в Пенсильвании, это сплотило нацию, несмотря на все наши разногласия. Иран, похоже, в той же категории. И ты, скорее всего, прав: это делает их способность защищаться немного сильнее.
Украинская "логистическая блокада" России
Бен Паркер: На прошлой неделе мы немного говорили об Украине — о том, как дронами подрывали объекты в Санкт-Петербурге прямо перед Петербургским международным экономическим форумом. Это путинский конкурент Давоса, где он пытается изобразить серьёзного лидера первого мира, каковым не является. Потому-то к нему и приезжают люди вроде Кэндис Оуэнс — и пока её самолёт заходил на посадку, над российской военно-морской базой валил дым. Сегодня хочется поговорить о том, что происходит в самой Украине. Украинцы объявили то, что называют логистической блокадой российских войск на юго-востоке Украины. Если посмотреть на карту, это та полоса, которую контролирует Россия, — она ведёт из восточной части Украины вниз, к Крыму, к Крымскому полуострову. Для России это ключевой маршрут снабжения: именно так они держат всех своих солдат и всех в Крыму на довольствии — еда, топливо, медикаменты. А украинцы по сути сказали: больше вы этой трассой не пользуетесь, мы вам не дадим. Мы уже не раз приводили старую фразу, что любители обсуждают стратегию, а профессионалы — логистику. Профессионал тут ты, так что расскажи про логистику.
Марк Хертлинг: Меня это завораживает, потому что у Украины теперь есть возможности делать то, на что хватает ума её командирам. Многие смотрят на карту и спрашивают: сколько территории Украина отвоевала? — и думают про обычное наступление, когда пехота бежит по земле, а следом идут танки. Это неверный вопрос. За последние две недели Украина вела кампанию, которую мы в армии США назвали бы глубокими ударами по тылам и изоляцией района боевых действий (deep-strike interdiction), а не классическим наступлением. Они раз за разом били по аэродромам, логистическим узлам, складам боеприпасов, железнодорожным узлам, военной инфраструктуре — глубоко внутри России. Не по линии фронта, а глубоко в тылу. Самые крупные удары пришлись по нефтяным объектам, потому что от них много дыма — и это ещё и сигнал, что у них всё прекрасно получается.
Оперативная цель — не обязательно захватить много земли. Цель — сделать так, чтобы России было труднее обеспечивать свои операции. С самого начала войны Россия растянута, а управление войсками у неё всегда было ужасным. Связь налажена плохо. Увязать стратегические задачи с оперативными кампаниями и тактическими боями у русских не выходило с самого начала. Если по-простому, карту показывать не нужно — всё и так видно по тому, что переживает Россия. Их логистическое планирование, наличие топлива, подвоз боеприпасов, даже доставка новых людей на фронт — всё это катастрофически нарушено несколькими мастерскими глубокими ударами.
У Украины есть история, связанная с Советским Союзом, и советские военные всегда делали ставку на дальнобойную артиллерию. Украина вывела это на новый уровень — с новыми технологиями, с дронами, с методиками наведения, с передовой техникой, которую получает с Запада. И пока Россия продолжает бить по таким городам, как Харьков и Киев, нанося разрушительные удары по гражданской инфраструктуре, Украина обескровливает её с точки зрения логистики — и это потрясающе и блестяще.
Воля против ресурсов
Бен Паркер: Хочу обозначить эту связь, потому что она важна и морально, и стратегически. Русские годами бьют по украинской гражданской инфраструктуре, потому что у них кончились идеи. У нас в The Bulwark вышла отличная статья Бринн Таннехилл о том, как может выглядеть развал российской армии, с историческими примерами того, что бывает, когда армия просто ломается: организация трещит пополам и из боеспособной силы превращается в толпу людей, не понимающих, что делать. При определённых условиях это происходит очень быстро — и именно этого добиваются украинцы. У русских плана на такое нет. У них нет плана захватить больше территории. Идеи кончились — и они просто говорят: будем делать вам плохо, пока не сдадитесь. А сдаваться украинцы явно не собираются. Кстати, по-моему, это и есть план президента Трампа в отношении Ирана.
Марк Хертлинг: Пару недель назад я написал статью про формулу: воля против воли, умноженная на ресурсы, даёт боевую мощь. Так вот, Россия пытается сломить волю украинского населения, бомбя гражданскую инфраструктуру, — и эффект ровно обратный. Воля даже выросла — в противостоянии этим извергам, которые бьют по больницам, школам и жилым домам. А Украина, с другой стороны, взялась за ресурсы своими собственными силами: больше дронов, больше дальнобойных средств поражения, удары по ресурсам России с военной точки зрения. Это и правда битва воли против ресурсов — и, по-моему, и воля, и ресурсы на стороне Украины, а у России ресурсы сейчас истощены.
Страна, которую не будем называть
Бен Паркер: Не случайно, по-моему, прямо перед этим большим экономическим форумом главе российского Центробанка вдруг отказали в приглашении. Те, кто следит за такими вещами, считают её очень способной и умной, — и тем, что российская экономика держится так, как держится, во многом обязаны её хватке и грамотному управлению. Её вроде бы заявили в программу, а потом, прямо перед форумом, она загадочным образом куда-то пропала. Кто-то говорил — на похоронах, кто-то — что болеет. А на самом деле, видимо, потому, что она не готова была говорить, будто всё прекрасно и российская экономика процветает. Так что её просто нет.
Марк Хертлинг: А ведь тут есть перекличка. Когда раз за разом твердишь, что экономика прекрасна, а это не так, и люди это на себе чувствуют, — может, в этом и проблема. И, может, тем, кто рассуждает об экономике, стоит замолчать, потому что они не говорят правду гражданам России — или, возможно, ещё одной страны, которую мы называть не будем.
Бен Паркер: Да какой угодно страны. Полностью согласен. Я улыбаюсь и смеюсь, потому что параллели тут до того глупые — но и до того грустные. Грустно морально, потому что США не должны быть страной, которая грозит другим военными преступлениями. Мне за это по-настоящему стыдно: я считаю, что наша страна лучше этого и вести себя должна лучше. Но это ещё и стратегически глупо. Путин начинал войну, думая, что украинцы сдадутся, что большинство из них и так хотят быть русскими. Теперь его теория такая: может, если разбомбить побольше больниц, они захотят быть русскими по-настоящему. А Трамп начинал войну с Ираном словами, что помощь уже в пути для протестующих иранцев, — а теперь думает, что поможет им, лишив их пресной воды и отключив электричество. А между этим началом и тем концом, что ты описал, администрация заявляла, что собирается полностью стереть целую персидскую цивилизацию.
Марк Хертлинг: Цивилизацию, вот именно.
Бен Паркер: А разве не то же самое Россия говорит об Украине? Что нет никакой украинской культуры, нет граждан, которые верят в Украину, что все они и так русские — так давайте просто вернём их назад. Всегда надо учитывать, что делает другая сторона.
Марк Хертлинг: Всегда.
Гражданско-военные отношения: "порнография войны" против силы добра
Бен Паркер: Я обещал, что в конце мы станем совсем дотошными. Ты написал для нас по-настоящему глубокую и важную статью — "Tell Me How the Iran War Ends" ("Расскажите, чем закончится война с Ираном"). Она не только про выбор желаемого конечного состояния, о котором мы постоянно говорим, но и про сам процесс: как это конечное состояние выбирается, кем и как доносится. И всё в итоге упирается в гражданско-военные отношения. Что тебя подтолкнуло её написать и почему всем нам стоит думать об отношениях между военными и остальным обществом?
Марк Хертлинг: Когда я прислал тебе это как своему верному редактору, я думал: Бену не понравится, статья ведь немного с чудинкой. А ты вернулся и сказал, что тебе нравится. Многие очень умные люди рассуждают о гражданско-военных отношениях и говорят, что есть разрыв между тем, чего хотят гражданские, и тем, чего хотят военные. Не уверен, что это так. Если ты используешь военных, только чтобы что-то разрушать, ты не видишь, что они могут быть и силой добра. В армии США мы набираем людей, учим их быть частью команды и помогаем понять, что их присяга — Конституции, а это по сути про идеи: про то, как преобразить нацию, сделать её более устремлённой и помочь ей достичь целей, которые ставит общество.
Меня это зацепило, потому что я листал книгу, которую мы подарили всем нашим иракским коллегам, когда уходили в 2008 году. В конце книги мы намеренно поместили фотографии маленьких иракских детей — сейчас им, наверное, уже за двадцать — и написали, что всё сделанное было на самом деле ради них: чтобы дать им общество без Саддама Хусейна, с большей свободой. Именно это армия США вместе с Госдепартаментом и другими пыталась дать Ираку. Так что да, военные могут быть силой разрушения — но это разрушение ради цели. Возможно, дело не столько в разрыве между гражданскими и военными, сколько в разрыве между теми, кто понимает всю сложность войны, и теми, кто просто хочет всё крушить. Это и был мой замысел тезиса — и ты помог его раскрыть, когда мы опубликовали статью.
Бен Паркер: Ты высказываешь очень важные вещи. Про гражданско-военные отношения ты говоришь в двух смыслах, и оба важны. Первый — на самом верху, где есть генералы со звёздами на погонах и политики в деловых костюмах, которые в итоге всем и заправляют: министр обороны, президент, председатели комитетов, влиятельные конгрессмены. Это непростые отношения, потому что политика и стратегия перетекают друг в друга; о том, как это должно работать, написано немало, и теории разные. И это отдельная история от прямых отношений военных с обществом. Ты говоришь, как важно набирать людей на службу, где они чувствуют, что делают нечто стоящее. Об этом ты много говорил на первом книжном клубе The Bulwark в понедельник — что людям хочется заниматься чем-то, что служит большей цели. В молодости я помню рекламу флота — не верится, что говорю это выпускнику Вест-Пойнта, — "глобальная сила добра". Мол, приходи на флот и делай добрые дела. И это было на пике войны с террором. Вот я и думаю — и мы об этом уже говорили, — набираем ли мы сейчас тех самых людей, которые хотят делать добро? Потому что сигнал, который мы шлём сейчас, прямой посыл от военных — это вот такое видео, где бомба что-то разносит. И такого мы получаем тонны.
Марк Хертлинг: Вот про это непонимание я и говорил. Это то, что я в статье назвал "war porn", порнографией войны: смотреть, как всё взрывается, и не понимать, к чему ведут эти взрывы. Прости, я тебя перебил.
Бен Паркер: Нет-нет, всё верно. Не понимать, что это часть большего процесса. И не понимать, что взорвать что-то — не стратегическая цель. Это не победа в войне. Это лишь фрагмент гораздо большего плана. Просто сказать, что ты что-то взорвал, не значит, что ты достиг того конечного состояния, где стране стало лучше. И это возвращает нас к Ирану. Была возможная атака на американский Apache — и мы ответили, разнеся кое-что в Иране, что в общем-то более или менее правильно по направлению: чтобы они не могли бить по нам безнаказанно. Но чего мы пытаемся добиться? За что мы воюем?
Марк Хертлинг: Смысл пропорционального ответа не в том, чтобы просто что-то разрушить. Он в том, чтобы заставить людей прекратить то, что они делают. А если не работает — ищешь что-то другое. Пока наши действия против Ирана не работают — так что, может, пора придумать что-то ещё. И я вернусь к тому, что ты сказал, — по-моему, это важно. Я часто расспрашивал солдат, почему они пошли в армию. Обычно отвечали: отец сказал, что надо, или с учёбой не задалось, вот и пошёл. Но по сути всё сводилось к одному — они хотели быть кем-то, быть частью чего-то большего, чем они сами. И меня в этом не разубедить. Я пишу про молодого солдата, с которым познакомился, — он был фотомоделью и катился по наклонной, ведя гедонистический образ жизни, пока не понял, что должен сделать со своей жизнью что-то получше, и пошёл в вербовочный пункт записываться в армию. Когда он рассказывал о ценностях, которые в него вложила армия, и о том, что он стал делать вместе со своими сослуживцами, своими братьями и сёстрами, — это была удивительная картина. Он хотел быть силой добра. И иногда эту силу добра просят делать страшные вещи — воевать, убивать других людей, — но ради чего-то большего: чтобы остановить тиранию, чтобы не дать отнимать свободу, чтобы держать рубеж наших либеральных идей. Может, в этом и есть настоящий гражданско-военный разрыв: множество людей хотят быть этакими "крутыми ветеранами", нашивать флаги на плечо и считать, что задача армии — просто что-то уничтожать. А это не так. Это нечто большее — то, ради чего вообще существует наша страна.
