Каждые несколько месяцев повторяется один и тот же сюжет. Арестовывают верного соратника. Пропадает высокопоставленный чиновник. В интернете в очередной раз закручивают гайки, а Путин выглядит чуть более седым на очередном блёклом параде в честь Дня Победы. И каждый раз следует один и тот же вывод: вот оно, наконец-то начало конца. Шон Уисвессер проводил операции против России для ЦРУ. Его вердикт звучит жёстко: не ведитесь на это. В разговоре с Мэттом Фултоном для подкаста Secrets and Spies он объясняет, как устроена машина выживания Путина, где она может дать сбой и кто возьмёт трубку утром, когда Путина наконец не станет.
Почему конвейер слухов раз за разом ошибается в Путине
Мэтт Фултон: Есть целая индустрия комментариев, которая оживает всякий раз, когда меняется ситуация на фронте или появляются слухи об измене в ближнем круге Путина. Ваша статья в Foreign Policy охлаждает этот пыл. Когда сторонний наблюдатель видит арест соратника или исчезновение чиновника из Кремля и называет это трещиной в режиме — в чём он ошибается больше всего?
Шон Уисвессер: Сначала обязательная оговорка: ЦРУ просит нас всегда уточнять, что это мои личные взгляды, а не позиция управления или правительства США.
В последние месяцы таких слухов много, и с каждой неделей им уделяют всё больше внимания. Путин слаб. Россия вот-вот рухнет. Мне, как и всем, очень хотелось бы, чтобы это было правдой. Действительно хотелось бы. Это деспотический режим, который совершал военные преступления в Украине и не только в Украине, и он же беспощадно давит собственный народ. Но одно от другого неотделимо.
Путин занимается этим уже 26 лет и действует по схеме столетней давности. Он равняется на Сталина, а в России сейчас снова в моде культ Сталина. Сталин умел не давать никому себя просчитать и продержался у власти три десятилетия. Это пока что на несколько лет больше, чем у Путина. Дольше Владимира Путина Россией правили только Екатерина Великая и Иосиф Сталин.
Так что нет, я не верю слухам о перевороте и не считаю, что он слаб как никогда. К сожалению, я этого не вижу. На днях у меня выйдет новая статья в The Cipher Brief, и мысль там простая. Не стоит путать распри среди кремлёвской элиты — силовиков, которые толкаются локтями за власть, — со слабостью самого Путина или режима.
Никогда не путайте распри среди путинских элит с реальной угрозой ему самому.
Это огромное государство, которым управляют силовики. И это не те спецслужбы, какими мы их представляем на Западе. Это государство мафиозного типа. Спецслужбы здесь работают как гигантские мафиозные кланы, намертво вросшие в режим и полностью обязанные всем Путину.
Три стальных кольца
Мэтт Фултон: Расскажите, как устроена эта защита от переворота — ведь это не единый аппарат, а три связанных между собой круга: ФСБ, Росгвардия и ФСО.
Шон Уисвессер: Начнём с цифр. В ФСБ 400 тысяч человек, включая 200 тысяч пограничников. Росгвардию оценивают в 300 тысяч. Это элитные подразделения, которые Путин в 2016 году вывел из состава МВД — дивизия имени Дзержинского и различные кремлёвские охранные части. Он сделал их отдельной структурой — по сути, собственной национальной гвардией. И кому они подчиняются? Золотову, кадровому кагэбэшнику самой жёсткой закалки, с которым Путин знаком не одно десятилетие. Дальше — Федеральная служба охраны, ФСО, порядка 30 тысяч телохранителей, обязанных всем лично ему.
Это многослойная система безопасности, и все разговоры о том, что Путина свергнут подчинённые или люди из его окружения, эту многослойность игнорируют. Кто именно это провернёт? Все эти элементы режима зависят от Путина буквально во всём, вплоть до своих золотых дворцов. Силовики — в буквальном смысле "люди власти", и все они знакомы с Путиным десятилетиями. Так что когда они меряются влиянием друг с другом, вспомните учебник Сталина — это азбука диктатора. Все они нервничают: на каком я счету у хозяина, я первый или второй? А он их тасует. Ему нравится двигать их, как шахматные фигуры, и делает он это мастерски.
Где сейчас массовые протесты в России? Их нет. Последние сколько-нибудь значимые протесты были около 2012 года — 14-15 лет назад. [В январе и марте 2021 года протесты в поддержку Алексея Навального охватили куда более широкую географию, чем Болотная волна 2011-2012 годов, хотя в Москве они собирали меньше людей.] Иногда слышны разговоры, недовольство в том или ином блоге. В книге я пишу о русской блогосфере — это едва ли не последний островок свободы прессы. Слышно, что молодёжь возмущается в Telegram. Но это как раз те базовые вещи, на которые я опираюсь, когда говорю, что не вижу предпосылок для массового восстания. Я не вижу почвы для свержения Путина. Просто не вижу, что это может произойти.
Законы, на которые Запад не обратил внимания
Шон Уисвессер: Посмотрите, откуда взялись эти службы. ФСБ — это то, что осталось от КГБ, практически всё, кроме Первого главного управления, внешней разведки, которая стала СВР. Между собой там до сих пор используют старые названия. Путин собрал большинство остальных управлений КГБ в ФСБ, и сегодня это монолитная, разросшаяся структура: Второе главное управление отвечает за контрразведку, Седьмое — за наружное наблюдение. И это далеко не всё. Кибероперации, Центр 16, слежка за гражданами через огромный аппарат, встроенный в структуру каждого интернет-провайдера и каждого колл-центра. Это государство тотальной слежки.
В начале 2000-х Путин ввёл ряд законов, а мы тогда не обратили внимания. Больше 20 лет назад царил оптимизм — и у нашего президента Буша, и у Блэра в Британии. Не хочу сказать, что они в чём-то ошиблись — у них были основания надеяться, что теперь все смогут ужиться друг с другом. Путин отлично умел водить Запад за нос и изображал дружелюбие, но ненадолго: уже в 2008 году он вторгся в Грузию и произнёс ту самую знаменитую речь на Мюнхенской конференции по безопасности о противодействии единственной сверхдержаве мира — США.
А что он делал параллельно? Закладывал законодательный фундамент, дававший ФСБ доступ к любому интернет-провайдеру и любой телефонной компании без всяких санкций суда. Офицеры ФСБ сидят прямо внутри этих компаний. Так начались полномасштабные репрессии и сбор компромата на любого, кто мог бы ему помешать.
Вспомните, как Путин пришёл к власти. Ельцин выдвинул человека, о котором мало кто слышал: невысокого, невзрачного, совсем не грозного на вид. Толком никто не знал, кто такой Путин, хотя он и возглавлял ФСБ. Уходя, Ельцин сделал его премьер-министром, а затем и. о. президента — ещё до того, как выборы закрепили за ним этот пост. Ельцин рассчитывал, что бывший директор ФСБ уже располагает компроматом на множество людей, включая олигархов. Березовский, Ходорковский — все они думали, что смогут переиграть Путина. Все думали, что этот человек будет делать то, что нужно им. Он переиграл каждого. Одних отправил в тюрьму, других выдавил из страны, когда они отказались подчиняться.
Он даже сам шутил на эту тему. На днях Марк Келтон написал отличную статью о преемственности власти после Путина в The Cipher Brief. Он вспоминает шутку Путина примерно 2000 года: якобы ФСБ провернула блестящую операцию, внедрив своих людей под прикрытием и поставив их во главе целого правительства. Это была своего рода оговорка по Фрейду — лучше бы он этого не говорил, потому что именно это он и сделал. Гигантская операция по захвату целой страны. Он сломал одну систему — коррумпированных олигархов, спевшихся с Ельциным, — и выстроил новую клептократию, где всем заправляют спецслужбы.
Чему смерть Каддафи научила Путина
Мэтт Фултон: Похоже, смерть Муаммара Каддафи стала переломным моментом в том, как Путин выстраивает свою защиту. Каддафи растерзала толпа прямо на обочине шоссе.
Шон Уисвессер: Это его потрясло, но дело не только в Каддафи. Подумайте, против чего вообще была направлена российская доктрина гибридной войны. Она отвечала на убеждённость Путина и силовиков в том, что все цветные революции устроило ЦРУ. Мне бы очень польстило, если бы моё бывшее ведомство могло записать это на свой счёт. Но мы не можем этого сделать. И мы этого не делали. По сути, это были демократические революции. Если бы существовали доказательства обратного, разве за 20 лет они бы не всплыли? Кто-нибудь уже написал бы об этом отличную книгу, потому что на Западе хранить секреты толком не умеют. А вот русские умеют разграничивать информацию и держать язык за зубами. Мы — нет.
Поэтому Путин не может смириться с тем, что Украина, Киргизия и Грузия восстали сами по себе. Он в принципе отвергает саму мысль, что это были народные восстания. Он верит, что за всем стоял Запад, что НАТО охотится на него и хочет свергнуть Россию. И образ Каддафи — лишь часть картины. Путин и силовики всегда боялись кое-чего не меньше: что Запад, НКО и продемократические организации могут проникнуть в Россию и свергнуть его самого. Именно так народное восстание смело коррумпированного Януковича в Украине.
Украина — демократия, причём демократия, тяготеющая к Европе. Путин не мог с этим смириться. Именно поэтому он решил вторгнуться в 2022 году — из-за всех шагов, которые Украина предпринимала для сближения с ЕС. Вот в чём было дело на самом деле, и вдобавок Путин искренне убеждён, что у Украины вообще нет права на существование. Кстати, со странами Балтии у него та же история.
Всё это уходит корнями в личную историю Путина. К чему всё сводится? К его огромной обиде на то, что распад Советского Союза стал крупнейшей геополитической катастрофой XX века — это его собственная цитата. Забудьте про Вторую мировую войну, где погибло 25 миллионов советских людей. Его собственная семья настрадалась страшно: как рассказывают, его брат умер в войну от голода, а мать чуть не погибла. И всё же, говоря о трагедии, Путин обращается не ко Второй мировой, хотя постоянно использует Великую Отечественную как аргумент против Украины. 25 миллионов погибших — это, по его логике, не самая большая трагедия. Величайшей катастрофой века Путин считает распад Советского Союза — то, что эти республики решили стать независимыми от России. С его точки зрения, они не имели на это права.
Автократ из органов
Мэтт Фултон: В статье для Foreign Policy вы проводите границу между политиком или автократом, который учится репрессиям уже во власти, и офицером, выросшим внутри самой машины. Для Путина это на уровне инстинкта, чего нет у других автократов.
Шон Уисвессер: Путин глубоко убеждён, что он сам и элита КГБ должны быть тем же, чем были в советское время, — и даже больше. Но в советское время КГБ хотя бы кому-то подчинялся. Их называли "меч и щит" — на эмблеме они и есть меч, приставленный к щиту Компартии. Они отвечали перед Политбюро и, в конечном счёте, перед генсеком. Сегодня всё иначе, потому что Путин — один из них. Он сам считает себя частью этой системы.
Как его называют между собой? Шеф. Начальник. Хозяин. Сталина в своё время тоже называли хозяином — его ближний круг употреблял именно это слово, как говорят о хозяине колхоза. А самые близкие к Сталину люди звали его Кобой, в честь грузинского Робин Гуда времён революции, — но только те, кто был действительно приближён. Путин — шеф. Он начальник. Он глава мафиозного клана, и это все понимают. Именно так о нём говорили на служебных разборах офицеры разведки, с которыми я работал за свою карьеру. Спрашиваете про шефа? Он хозяин. Так его и называют. Он здесь главный.
Это укладывается в старую модель. Русские верят в вождя, великого правителя. Ближайший немецкий аналог — фюрер. Идея всевластного вождя, который решает за всех, — вроде царя былых времён. Недавно один голландский автор выпустил книгу об аллюзиях на монархию при Путине. Я её ещё не читал, только рецензию, но одна цифра врезалась в память: за последние 20-25 лет Путин тысячи раз упоминал в своих речах фигуры автократов — не только царей, но и Сталина. По всей России он восстановил царские памятники.
Он хочет, чтобы русские снова в это поверили. Пусть решает он. Демократия не нужна. Такой вождь прикроет тебе спину, пусть он и принимает решения. И жители деревень, той самой "провинции", как её называют, в это верят. Термин из царских времён используется до сих пор: если ты живёшь не в Петербурге и не в Москве — ты провинциал. Рассуждение такое: мы тут люди простые, лучше довериться хозяину, пусть он всем и заправляет.
Вадим Красиков и правила бандитократии
Мэтт Фултон: Здесь работает целая система лояльности — или, по крайней мере, её видимость, — и Путин управляет ею очень жёстко. Вы постоянно возвращаетесь к примеру Красикова, киллера, арестованного в Германии.
Шон Уисвессер: Я привожу пример Красикова в лекциях и в комментариях для СМИ, потому что он очень показателен. В 2019 году в Германию отправился наёмный убийца, у которого руки были буквально в крови. Вадим Красиков, бывший офицер ФСБ, позже — личный телохранитель Путина. В той мафиозной культуре, которую я описал, всё, скорее всего, выглядело так: сидят они как-то за ужином, и он говорит — да, хозяин, дай мне разобраться с этой чеченской проблемой в Германии. Я сам хочу это сделать для тебя. Хочу вызваться лично.
И он это сделал. Уехал за границу, убил чеченского диссидента средь бела дня, и немцы схватили его сразу же. Он отрицал всякую связь с Россией — но это было заведомо безнадёжно. Его взяли с поличным, у следствия были все обычные улики: записи камер и так далее.
Так вот, когда дошло до обмена заложниками — когда меняли ни в чём не повинных гражданских вроде Бриттни Грайнер и журналиста The Wall Street Journal Эвана Гершковича, — на чём настаивал Путин? [Грайнер обменяли отдельно, в декабре 2022 года, на торговца оружием Виктора Бута. Красиков и Гершкович стали частью большого обмена в августе 2024 года.] Я считаю, что нам вообще не стоило ввязываться в подобные сделки, но у Запада, по сути, не было выбора. И требование Путина звучало так: я хочу получить Красикова.
Почему было так важно вытащить именно Красикова? Здесь всем хочется простых и быстрых ответов, а простыми они бывают редко. Нужно понимать логику этих людей. У русских есть выражение "чем дышит человек" — чем он живёт, что им движет. Как думает Путин? Это его люди. Это его мафиозные капитаны. Красикова нужно было вытащить — и точка. Все переговорщики это понимали, об этом писали: без Красикова сделка попросту не состоялась бы.
Когда Красиков приземлился в Москве, Путин первым делом подошёл именно к нему. Крепкое рукопожатие, полуобъятие прямо на лётном поле. Он хотел, чтобы весь мир увидел: это мой человек. Через несколько дней в России признали то, что мы и так знали. Пресс-секретарь Песков заявил: да, это офицер ФСБ, отмеченный государственными наградами, и мы рады, что он вернулся домой. Путину нужно было показать силовикам-ястребам, на чьей он стороне. Убиваешь для меня, выполняешь мои приказы — я о тебе позабочусь, я тебя вытащу. И он это сделал.
Президент встречает кровожадного убийцу прямо на лётном поле московского аэропорта и тем самым показывает всему миру, что убийство заказал именно он. А потом убийцу ещё и наградили.
Это и есть бандитская культура путинской власти — бандитократия (thugocracy), как я люблю её называть.
Мятеж Пригожина: сначала терпение, потом расправа
Мэтт Фултон: Мятеж Евгения Пригожина в июне 2023 года — единственный за все эти 25-26 лет случай, когда систему по-настоящему проверили изнутри, или хотя бы так показалось. По-вашему, он показал не слабость, а силу режима. Вы называете это формулой "сначала терпение, потом расправа". Но многие серьёзные наблюдатели смотрели, как войска Вагнера берут Ростов, а затем проходят большую часть пути до Москвы почти без сопротивления, — и читали в этом хотя бы временную растерянность режима. Что на самом деле показал тот день?
Шон Уисвессер: И снова мы не понимаем российское общество, в частности — как взаимодействуют спецслужбы и армия. Я тоже писал об этом: моя дипломная работа по российской авиации в Военно-воздушном колледже вышла в британском журнале Small Wars. В российской системе спецслужбы не подчиняются никому. Армия — это вспомогательный инструмент. Страной управляют именно спецслужбы и силовики.
Давайте разберёмся, чем мятеж был, а чем не был, — как раз недавно была третья годовщина. На что злился Пригожин? Большинство на Западе тогда не обратило внимания, но внимательные наблюдатели за Россией всё видели. Месяцами он на всю страну орал в адрес Шойгу и Герасимова, министра обороны и начальника генштаба, отборным матом: где, чёрт возьми, мои боеприпасы? Мои люди гибнут на фронте, потому что им нечем стрелять. И я ему верю. Я смотрел, как он это говорил, и верю ему, потому что так устроена российская система. Это коррупция. Полковники внутри Минобороны продают боеприпасы тому, кто больше заплатит, прямо во время войны. В России так и бывает. Так что я верю: его бойцы действительно гибли из-за нехватки боеприпасов. С него хватило. Он был сыт по горло.
Но зачем тогда он пошёл на Москву? Он никогда не пытался свергнуть лично Путина или разрушить систему, которую тот выстроил. Это была междоусобица внутри элиты, не больше, и все внутри системы понимали разницу. У него не было шансов, и он это знал. Именно поэтому он остановился, не дойдя до Москвы.
Но он действительно встряхнул и Россию, и весь мир — никто не думал, что он подойдёт к Москве так близко. Но посмотрите на маршрут. Он шёл через части Минобороны, вместе с которыми воевал в Украине, — дружественные подразделения, стоявшие бок о бок с Вагнером в Ростовской области. Ростов-на-Дону сейчас — южный штаб этой войны, и Пригожин заглянул туда почти мимоходом, как на пит-стоп. У местных генералов поначалу просто не было приказа убить его или подавить мятеж. Поэтому его пропустили — никто не хотел оказаться тем, кто действует без приказа. Сломалась именно военная вертикаль управления, а не вертикаль спецслужб. На более высоком уровне все прекрасно знали, на чьей они стороне, и знали, что сделают, если он подойдёт к Москве вплотную. Они бы вызвали Росгвардию — 300 тысяч человек с тяжёлым вооружением; с тех пор её только усилили. В итоге до этого просто не дошло.
Пригожин продолжал двигаться и остановился, когда до Москвы оставалось несколько сотен километров. Остановился, потому что прекрасно понимал арифметику. Что я буду делать — идти против 300 тысяч бойцов Росгвардии со своими 30 тысячами? Против 400 тысяч ФСБ, включая 200 тысяч пограничников, которых можно поднять по тревоге? Когда-то их считали элитой КГБ — не знаю, остаются ли они ею сейчас, но людей всё равно очень много. Против "Альфы", "Вымпела" и ещё трёх спецподразделений ФСБ, известных умением убивать и заниматься "мокрыми делами" и лично преданных Путину? А ещё есть 30 тысяч бойцов ФСО. Многослойная структура. Пригожин понимал, что шансов нет, поэтому в течение нескольких дней сложил оружие, а всем его капитанам пришлось присягнуть на верность Путину.
А дальше — как раз то самое терпение перед расправой. Путин вызвал всех этих командиров в Кремль, и об этой встрече почему-то забывают. По периметру зала стояли телохранители ФСБ и ФСО, а вагнеровские капитаны сидели без Пригожина и без своего непосредственного руководства. Вошёл Путин. Все смотрели на вагнеровцев. А я смотрел на охрану. Они были готовы вмешаться в любую секунду, у некоторых руки лежали прямо на пистолетах-пулемётах, и не забывайте, что это снималось на камеру. Если бы понадобилось, они бы уложили любого, кто посмел бы что-то сказать. Путин произнёс короткую речь: спасибо за верность, спасибо, что подтвердили свою преданность Российской Федерации, я ценю, что вы пришли сегодня и это показали.
Пригожин исчез из виду. Часть его людей якобы должна была осесть в Беларуси — на деле этого толком не произошло. А через несколько месяцев его самолёт упал. И от этого Путин только выигрывает — совсем как римские цезари: он может кого-то временно помиловать. Что скажет толпа — палец вверх или вниз? Путин может сказать: я тебя прощаю, Пригожин, а потом — ах, у тебя самолёт упал, как жаль. И выглядит он после этого ещё более всесильным.
И с тех пор он лишь усилил Росгвардию, дал ей больше тяжёлого вооружения. В выстроенной им системе именно они получают всё в первую очередь, наравне со спецназом ГРУ. Мы о них ещё даже не говорили, а ведь их тоже могли бросить на подавление мятежа.
Те, кто не занимается Россией профессионально, упускают, насколько многослойную защиту выстроил Путин. Они зацикливаются на том, как близко Пригожин подошёл к Москве.
Расстояние до Москвы ничего не говорит о том, насколько близко Пригожин подошёл к свержению режима. Он к этому и не стремился.
Как выглядела бы настоящая беда
Мэтт Фултон: В статье для Foreign Policy вы допускаете, что за частью слухов о недовольстве могут стоять сам Путин и спецслужбы. Что аресты, чистки, шёпот об изменах — это вовсе не трещины, а искусственно созданная неопределённость, повод закрутить гайки, ещё один старый сталинский приём. Со стороны такую версию невозможно проверить в принципе: любой признак слабости потом можно переосмыслить как срежиссированную демонстрацию силы. Как на практике отличить постановочный раскол от настоящего?
Шон Уисвессер: Сейчас ситуация другая, чем в 2022 году. Война идёт не так, как хотелось бы Путину, и, думаю, в глубине души он это понимает. Но и причин менять курс у него нет.
Я смотрю на фундаментальные признаки. Массовые демонстрации. Протесты. Недавно кто-то мне возразил: мол, революцию 1917 года никто не предвидел. Простите, но по всей России тогда шли массовые протесты. Солдаты всё чаще бросали фронт. Да, сами революционеры в основном находились за пределами России и не думали, что всё случится так быстро. Но массовые протесты были. Был голод. Крестьяне говорили: хватит, третий год войны переходит в четвёртый, мы больше не можем это терпеть.
У Пастернака в "Докторе Живаго" есть строчка: двоюродный брат Живаго, который служит в органах, говорит, что война продлится столько, сколько выдержат сапоги русского крестьянина. Так вот, через два-три года той войны сапоги давно истёрлись. Ходить было не в чем, а крестьянин всё равно продолжал воевать. Почему это важно? Потому что нельзя недооценивать, сколько боли способен вытерпеть русский народ. Он доказывал это на протяжении всей своей истории. Вспомните Вторую мировую: погибли десятки миллионов, и то, что немцы творили с советским населением, было чудовищно. И всё равно Советы победили. Именно на это Путин сейчас и опирается. Он постоянно апеллирует к той войне, напоминая русским, что придётся терпеть и дальше. Но не забывайте: терпит не молодёжь Петербурга и Москвы. Терпит Сибирь. Терпит провинция.
Так что массовых протестов я не вижу. Не вижу признаков того, что русские готовы выйти на улицы и свергнуть его. Не вижу слабости в силовой структуре. Вот на что я бы смотрел — а не на то, что время от времени с Путиным расходится очередной интеллектуал, о чём потом пишут в прессе: мол, такой-то давний сторонник теперь с ним не согласен. За последние 25 лет он, по сути, обескровил интеллигенцию. Кто-то в эмиграции, кто-то мёртв — как журналистка Анна Политковская, которую убили.
На Западе мы склонны это недооценивать. Мы слышим про 1,5 миллиона потерь — и это всё равно не укладывается в голове. А Путин точно знает, сколько способен вытерпеть его народ, и именно на это и рассчитывает.
Мэтт Фултон: Сравните это с тем, что готовы терпеть мы на Западе. Бензин на пару недель поднимается выше четырёх долларов за галлон — и все уже нервничают.
Шон Уисвессер: Именно, мы уже готовы к массовым протестам. Четыре доллара за галлон. А потом смотрим на пробки на выезде из Крыма и называем это недовольством.
Многокилометровые пробки из машин россиян, возвращающихся домой с отдыха в Крыму, вовсе не значат, что они готовы выйти на улицы против ФСБ.
Этого не случится. Только не в атмосфере тотального запугивания со стороны спецслужб. Видит бог, как бы я хотел ошибаться, но я этого не вижу. Признаки массовых протестов, признаки слабости в структурах, которые действительно имеют значение, — а это не армия. Это спецслужбы.
Утро после Путина
Мэтт Фултон: Все рассуждения о том, почему он держится у власти, обходят стороной вопрос, что будет, когда он всё-таки уйдёт. Однажды утром он не проснётся — по естественным причинам или нет. Представим это утро. Путин умирает, будучи у власти, преемника он так и не назначил — его никогда и не было, — а описанная вами машина продолжает работать. Что этот аппарат будет делать в первые часы?
Шон Уисвессер: И снова: нужно понимать Россию такой, какая она есть, а не проецировать на неё наш демократический опыт.
Я выступал с лекцией в Центре национальных интересов, и там как раз всплыла эта тема. Я упомянул статью, которую написал несколько месяцев назад для The Cipher Brief, под названием "После войны, после Путина" — тогда, как обычно, шли разговоры о перемирии весной. Сейчас значительная часть путинского наследия завязана на войну. А что, если он решит уйти сам? Там я разобрал несколько сценариев.
Кто-то из зала тогда возразил: подождите, если Путин умрёт, власть переходит к премьер-министру Мишустину, он сразу становится и. о. президента. Нет, не становится. На бумаге — да. На деле это не имеет значения.
Объясню. Недавно умер Сергей Иванов. Путин доверял ему много лет — они вместе шли по карьерной лестнице в КГБ. Иванов был главой президентской администрации, одно время министром обороны. Когда он стал привлекать к себе слишком много внимания и его начали называть возможным преемником, что сделал Путин? Отодвинул его в сторону. Медведев стал премьером именно потому, что не представлял для Путина никакой угрозы. Нынешний премьер тоже не соперник — ни Путину, ни Александру Бортникову из ФСБ, ни Нарышкину из СВР, ни другим силовикам вроде Золотова или Сечина из "Роснефти".
Исходя из опыта могу сказать, что, по-моему, произойдёт. Примерно так же, как было, когда Сталин умер, не назначив преемника: они соберутся. Премьер-министра на эту встречу могут даже не позвать — он фигура декоративная, нужная лишь для того, чтобы Запад мог на неё указать, чтобы CNN мог сказать: по конституции и. о. президента теперь премьер. А тем временем за столом будут сидеть Бортников, Нарышкин, Золотов, Сечин — те силовики, которые реально решают, — и говорить друг другу: так, мы знаем, о чём говорил хозяин, мы знаем, чьи это были люди.
Но вот что их на самом деле волнует: кто сохранит систему? Они ею управляют. Их богатство зависит именно от неё. Каждый из этих золотых дворцов на Черноморском побережье вырос на деньги этой системы за 25 лет. Ельцин когда-то сказал Путину: я хочу, чтобы мою семью не тронули. Силовики поступят так же — поставят во главе того, кто, по их мнению, защитит их интересы. Думаю, это будет кто-то вроде Дмитрия Патрушева, нынешнего вице-премьера и сына Николая Патрушева, одного из самых приближённых силовиков, кадрового кагэбэшника самой жёсткой закалки, который десятилетиями был рядом с Путиным. Будет кто-то подобного склада.
И пока мы на Западе будем по привычке проецировать на Россию своё представление о конституционном, правовом обществе, именно силовики будут решать: ФСБ, ваши подразделения готовы? "Альфа" и "Вымпел" готовы действовать, если понадобится кого-то арестовать? Росгвардия, подняли дивизию Дзержинского? Приведите их в готовность, мы хотим видеть их на улицах. Приказы будут отдавать именно они — потому что оружие у них.
Самое глубинное из глубинных государств
Мэтт Фултон: В каком-то смысле этот сценарий повторяет цикл, который начал Ельцин, назначив Путина: берут человека из недр спецслужб и выдвигают его наверх, чтобы сохранить стабильность и контроль.
Шон Уисвессер: Реальная власть, скорее всего, сразу перейдёт к кому-то вроде Бортникова, главы ФСБ. Я уже упоминал Иванова, но его больше нет. Есть ещё Николай Патрушев — в смысле повседневного управления и поддержания порядка в системе. Они скажут премьеру, кем бы он ни был: вот что делать, выйди на телевидение и скажи вот это. Думаете, он станет с ними спорить? Нет. Он десятилетиями наблюдал за этой системой и прекрасно знает, кто здесь главный. А затем они либо назначат преемника, либо сам премьер объявит, что уходит в отставку или назначает выборы, потому что "так хотел Владимир Путин". И тогда на сцену выйдет заранее выбранный кандидат от силовиков.
Помните: ФСБ, СВР, ГРУ — это не просто спецслужбы. Это не аналоги ФБР или ЦРУ.
Это не службы. Это корпорации с колоссальной властью и миллиардами долларов, и эти посты никогда не переходят из рук в руки.
Когда в США или Британии меняется администрация, вместе с ней меняются и эти должности. В России — нет. Бортников возглавляет ФСБ, кажется, целую вечность. То же самое с Нарышкиным в СВР. Глубже этого глубинное государство просто не бывает. Эти люди не собираются отдавать власть. Они не скажут: а знаете, может, следующие выборы у нас впервые за 26 лет будут по-настоящему честными. Они продолжат управлять всем так же, как управляли всегда.
И есть ещё одна вещь, которую мы постоянно упускаем. Я считаю, что у России сейчас самая мощная пропагандистская машина со времён Геббельса в нацистской Германии — только теперь у ФСБ и спецслужб есть всё, чего у Геббельса никогда не было. Полный контроль над всеми СМИ. Полный контроль над интернетом. Каждый телефон в России — это личный маячок, к которому ФСБ может подключиться в любой момент. И даже с Telegram, который они не контролируют полностью, посмотрите, что они делают, чтобы взять его под полный контроль или вовсе заблокировать. Случись с Путиным что-то непредвиденное — вся пресса и все медиа в России и так уже их.
Безрассудны за рубежом, непробиваемы у себя дома
Мэтт Фултон: Читая вашу книгу вместе со статьёй в Foreign Policy, я заметил одну вещь. В книге спецслужбы показаны действительно сильными в терпеливой, дисциплинированной разведывательной работе: ведении агентуры, разграничении дел, долгой игре. Но при этом они действуют в культуре, готовой мириться с настоящим безрассудством за рубежом — топорные убийства бьют по самим исполнителям, а провалы система просто проглатывает и живёт дальше. А вот аппарат, который защищает лично Путина от переворота, выстроен почти без зазоров — и так задумано. Те же службы, та же культура — но дисциплина тем выше, чем ближе дело к самому Путину. Это и есть закономерность? Система осторожна ровно настолько, насколько нужно, и ни на грамм больше, — и единственное, на чём она никогда не халтурит, это он сам?
Шон Уисвессер: Первая глава моей книги посвящена этим организациям и истории чекистской культуры в России, начиная с Дзержинского и первой комиссии по защите революции. Некоторые читатели говорят мне, что настоящий экшен начинается во второй и третьей главах, там, где речь идёт о нелегалах. Что ж, можно сразу перейти туда, если хочется. Но почему та история всё же важна? Потому что вторая глава — про идеологическую обработку, про коррупцию, про то, как российских офицеров вербуют на службу, насколько все они зависимы от системы и сколько там кумовства.
Это важно, потому что внутри России они не отвечают ни перед кем. Они и есть государство. Попал в передрягу — офицер СВР просто показывает удостоверение. Закон им не писан. За рубежом у этих служб хватает грамотной подготовки, но за провалы никто не отвечает. Сорванные операции, ошибочные прогнозы — в первую очередь прогнозы ФСБ о войне в Украине. Никакой ответственности не было и не будет.
Идёт уже четвёртый год войны, которая совсем не пошла так, как рассчитывала Россия. Армии сказали: вы — вспомогательная сила, зайдёте быстро, недельная война, небо будет ваше. Небо им так и не досталось. Потом — марш на Киев. Ничего не сложилось так, как предсказывала ФСБ, а именно ФСБ отвечала за оперативный анализ для президента. Кстати, именно они контролируют его брифинги — кто до него допущен, какая разведывательная информация до него доходит. Этим занимается Пятая служба ФСБ.
Когда нет ответственности, ошибка ничего не стоит, и промахи только накапливаются. За границей они могут позволить себе ошибаться. Могут позволить себе некомпетентность — и мы это видели в Украине. Но их постоянно восстанавливают заново. Бригады спецназа ГРУ были фактически перемолоты в первые пару лет войны. У них 10 сухопутных бригад и четыре морские, и, как писали в открытой печати, они понесли тяжёлые потери — от 60 до 70 процентов — в массированных лобовых атаках, где их бросали затыкать дыры на фронте вместе с контрактниками и призывниками. Что профессионалы, что призывники — все показали себя одинаково слабо. Они проваливались. Россия оказалась не готова к войне дронов. Украина поначалу тоже, но обе стороны адаптировались, и у украинцев это получилось лучше. Россия бросала ГРУ и элитные части на прорывы — их выкашивали. А потом их просто восстанавливали заново, давали новую технику, давали много новых бойцов, самых лучших.
Я историк Второй мировой войны, и чем дольше идёт эта война, тем больше она напоминает то, как Ваффен-СС постепенно стали главной силой немецкого общества. Начиналось всё не так — в начале той войны вермахт ещё что-то значил. И российская армия в 2022-м, пожалуй, тоже ещё занимала какое-то место в иерархии. Спустя четыре года она вообще ничего не решает. Она делает ровно то, что ей велят, а приказы отдают спецслужбы.
У Александра Бортникова звание, эквивалентное генерал-полковнику российской армии. У него есть форма. При этом он ни дня не служил в армии. Почему? Потому что Путин хочет, чтобы Герасимов понимал: мой Бортников не подчиняется никому, включая начальника генштаба. Вы все подчиняетесь ФСБ. Вы все подчиняетесь спецслужбам. Их никто не контролирует, и именно поэтому спецслужбы становятся только сильнее, особенно во время войны. Они могут ещё сильнее сжимать горло собственному народу — и они это делают.
Переживёт ли система своего создателя
Мэтт Фултон: Собственное выживание Путина четверть века было главным организующим принципом его режима. Можно ли передать этот принцип кому-то другому, не ему самому?
Шон Уисвессер: Сложно ответить, пока мы не знаем, кто это будет. Но иногда такое действительно случается. За карьеру я побывал во многих интересных местах — иногда по линии ЦРУ, иногда по линии Госдепа. Не скажу, когда и где именно, но однажды я оказался в Туркменистане, когда там правил Туркменбаши. У него были все эти золотые статуи самому себе. Буквально через неделю после его смерти статуи начали сносить — увозили или переделывали под нового Туркменбаши.
С Путиным, думаю, так не выйдет. За 26 с лишним лет русские привыкли видеть в нём героя. Хотел бы я, чтобы это было не так. Я считаю его коррумпированным и уверен, что он причинил России куда больше вреда, чем пользы. Но, по-моему, у него подавляющая поддержка среди русских. Хотел бы я, чтобы её не было. Просто я не вижу того, что некоторым хочется писать, — будто он теряет популярность, будто он в отчаянии.
Я считаю, что он безрассуден. Я считаю, что спецслужбы безрассудны. Но останется ли он таким же дальше, зависит от того, сумеет ли Запад обеспечить реальное сдерживание. Отвечаем ли мы ударом на удар? В основном — нет. Когда у нас были шансы ударить туда, где это по-настоящему больно для России, мы их упускали. А вот украинцы — нет. Они спрашивали с России за всё.
И кто бы ни пришёл к власти после Путина — умрёт ли сам Путин своей смертью или уйдёт в отставку, — этому человеку придётся демонстрировать верность ему и после смерти. Иначе, думаю, он в России не удержится. Опять же, хотел бы я, чтобы было иначе, но именно так выстроена пропагандистская машина.
Мэтт Фултон: То есть что-то вроде посмертного культа в духе Ким Ир Сена. И кто остался, чтобы этому противостоять?
Шон Уисвессер: Как никогда мало: с 2022 года всю оппозицию просто вычистили. Я провожу аналогию с заговором 20 июля в Германии 1944 года. К счастью, история показывает, что некоторые немцы героически восстали и попытались убить фюрера, причём это была не первая попытка. Но что сделали с этим Гитлер и СС? Гиммлер использовал это как повод уничтожить остатки оппозиции по всему обществу — монархистов, старые круги в армии, хранившие верность прежним присягам. Ровно так же Путин использовал мятеж Пригожина — да и все четыре года войны: укрепил власть, а любую оппозицию задушил.
Так кто остался, чтобы предложить альтернативную версию истории? Вот что меня действительно тревожит. Кто расскажет правду о том, что на самом деле происходило на войне в Украине? Собрать эту картину по кусочкам можем попытаться только мы, на Западе. Я внёс свою скромную лепту этой книгой.
Единственное, на чём я настаиваю
Шон Уисвессер: Мои предположения опираются на три десятилетия работы в разведывательном сообществе и на мой личный опыт общения с российскими офицерами. Вот на этом я и стою.
Я действительно знаю, как мыслят офицеры российской разведки. И, к сожалению, именно они здесь главные.
Мне бы очень хотелось, чтобы всё это принятие желаемого за действительное — Россия, какой мы её хотим, и свергнутый Путин, которого мы хотим, — оказалось правдой. Но я этого просто не вижу. Думаю, чтобы по-настоящему им противостоять, нужно трезво посмотреть на то, кто такой Путин и что такое сегодняшняя Россия. Этим я и ограничусь.
Эта тема заслуживает на Западе куда большего внимания, чем получает. Книг и статей о противниках, перед которыми мы наиболее уязвимы, не бывает слишком много. И в первую очередь это касается российских спецслужб.
