Три века Россию спасал ее размер: армии вторжения тонули в расстояниях. Генерал Бен Ходжес, бывший командующий сухопутными войсками США в Европе, говорит, что эта логика перевернулась. Украинские дроны бьют на тысячу километров: по НПЗ под Москвой, по кораблям в портах. Вдоль фронта выросла зона поражения шириной до 50 километров, и наступать сквозь нее армия РФ не может. Полмиллиона россиян убито. Захваты территории сокращаются. И все же Ходжес предупреждает Балтию: загнанный Кремль еще может рискнуть Нарвой или Даугавпилсом, поставив на то, что НАТО дрогнет, лишь бы не воевать из-за пятой статьи.
G7 и возможная более жесткая линия по России
Сет Джонс: Начну с недавних новостей. Украина снова вернулась в повестку на саммите G7, где наряду с войной с Ираном, по словам некоторых европейских лидеров, наметился сдвиг: США готовы занять более жесткую линию в отношении России по войне в Украине. Мы такое уже слышали. Что вы слышите по итогам встреч G7 на этой неделе?
Бен Ходжес: Я очень надеюсь, что это так. Президент действительно сказал коллегам по остальной части G7, в присутствии президента Зеленского, что рассматривает санкции против России, которые потребуются. Это было бы хорошо, но сомневаюсь, что так и произойдет. При этом президент, похоже, стал чуть менее конфликтным со всеми остальными — вероятно, по нескольким причинам. Так что я могу надеяться. Просто остаюсь скептиком.
Сет Джонс: Посмотрим. И США действительно нужна помощь по мере того, как на иранском направлении вновь открывается судоходство в проливах. Тут есть элемент размена, который может оказаться полезным Украине.
Бен Ходжес: Думаю, вы правы. Президенту нужна помощь европейцев, чтобы придать импульс сделке, которую он, судя по всему, подпишет в пятницу — что бы это ни оказалось на деле. Нужна и практическая помощь: чтобы европейские флоты прислали тральщики и помогли расчистить пролив. С другой стороны, европейцы хотели бы, чтобы президент не сорвал саммит НАТО в Анкаре через несколько недель. Так что все там ищут хоть какие-то позитивные итоги, и, судя по большинству сообщений, что я видел, G7 прошел продуктивно.
Полмиллиона убитых и сжимающиеся захваты
Сет Джонс: Перейдем к полю боя. У вас тут огромный опыт. Но прежде чем дам вам слово для оценки, приведу немного данных, потому что и людские, и финансовые потери России колоссальны. Британская разведка в начале этого месяца отметила, что, по их подсчетам, с февраля 2022 года из-за войны погибло полмиллиона россиян. По нашим цифрам, это около 450 тысяч убитых на поле боя и 1,4 миллиона потерь в период с февраля 2022 года по начало июня 2026-го — с учетом убитых, раненых и пропавших без вести. Чтобы дать историческую перспективу: российские потери убитыми за четыре с половиной года более чем вчетверо превышают все потери США во всех американских войнах вместе взятых со времен Второй мировой. И более чем в девять раз — все советские и российские потери во всех их войнах за тот же восьмидесятилетний период. Это ошеломляющие цифры. Средние темпы продвижения остаются одними из самых медленных в любой из войн, что мы фиксировали, а территориальные захваты в этом году скромны. Более того, по нашим подсчетам, в первой половине 2026 года захваты России фактически сократились. Так как вы видите состояние войны сейчас?
Бен Ходжес: Мне кажется, инициатива перешла к Украине. То, что вы перечислили, — территория, потери, — все это и вызвало этот сдвиг. Но настоящую разницу создало то, как Украина с помощью своих технологий выстроила своего рода зону поражения шириной от 20 до 50 километров, которую русские не могут прорвать. Они даже не способны сосредоточить силы для попытки прорыва. Это позволило украинцам уменьшить плотность своих войск на позициях и сократить число солдат под российскими ударами. Так что, хотя потерь у украинцев немало, для них это очень позитивный сдвиг.
На земле линия фронта по сути замерла. На море Черноморский флот вообще перестал играть какую-либо роль. Севастополь уже совсем не тот, что прежде. Большая часть флота перебралась в Новороссийск, что осложняет России управление и связь, а в Новороссийске нет тех же возможностей по обслуживанию и логистике, что были в Севастополе.
А ударные дроны большой и средней дальности, которые применяют украинцы, дали разрушительный эффект и на стратегическом, и на оперативном уровне. На стратегическом — удары по российским НПЗ и объектам экспорта нефти и газа дали больше, чем просто сокращение доступного русским топлива. Они серьезно подорвали способность России зарабатывать на Китае, Индии и других. Думаю, в этом и состоит украинская теория победы: лишить Россию возможности экспортировать нефть и газ в тех объемах, что нужны, чтобы тянуть войну. На оперативном уровне украинские дроны средней дальности громят логистические сети — прежде всего на маршрутах из Крыма вдоль Азовского моря на Ростов. Грузовики по трассам у них толком не ходят, мосты разрушены. Украина сильно затрудняет России снабжение операций на юге.
Как необъятность России стала уязвимостью
Сет Джонс: Как изменилась стратегия Украины, чтобы наносить эти удары вглубь и на средней дистанции, и что они используют? И сразу поясню контекст: интересно наблюдать, как украинцы бьют по нескольким типам целей. Энергетическая инфраструктура, о которой вы упомянули: НПЗ, насосные станции, топливохранилища, танкеры. Целый ряд промышленных целей: заводы по производству ракет и дронов, предприятия микроэлектроники и полупроводников, элементы промышленной базы двойного назначения. Логистические цели, о которых вы тоже сказали, — и спутниковые снимки тут впечатляют: железнодорожные пути, дороги, мосты, склады боеприпасов, грузовые составы с военными грузами. И, наконец, целый ряд военных баз: корабли на Черном море, авиация, РЛС, позиции запуска дронов, системы радиоэлектронной борьбы (РЭБ). Так как, по-вашему, изменилась стратегия и что они используют для ударов?
Бен Ходжес: Веками главной силой России была ее необъятность. Она настолько велика, что могла поглощать армии вторжения, пока не выталкивала их обратно. Теперь эта сила, эта необъятность, превратилась в уязвимость, потому что Украина создала высокоточное оружие, способное нести серьезную боевую часть на дальность свыше тысячи километров. Это выдающийся прорыв, открывший Украине возможность бить по нефтегазовой инфраструктуре. Еще во Вторую мировую Советы перенесли промышленность за Урал, чтобы вывести ее из-под досягаемости вермахта. Сейчас так уже не получится. Украинцы способны точно достать кого угодно. Они наращивают возможности: растет набор разных вооружений — Flamingo и другие дроны, плюс то, что приходит от союзников. Думаю, для России дальше будет только хуже.
Я называю это уязвимостью не только из-за дальности украинского оружия, но и потому, что русские явно не способны оборонять все сразу. Задача ПВО теперь куда сложнее: все так рассредоточено. И понятно, что в приоритете у них защита Москвы. И все же буквально пару дней назад украинцы сумели ударить по крупному НПЗ в Москве.
Сет Джонс: Мы видели удары по целям в Москве и Санкт-Петербурге, а во время операции "Паутина" — удар вглубь по российским стратегическим бомбардировщикам. Один из моих недавних фаворитов — похоже, совместная разработка американской компании Swift Beat и украинцев: Hornet, ударный дрон с дальностью около 160 километров. Интересно тут применение искусственного интеллекта (ИИ) на поле боя. Данных для детальной оценки его эффективности, думаю, пока недостаточно. Но чтобы обойти российскую РЭБ, которая бывает серьезной, Hornet, как мы видели, использует ИИ: анализирует видео в реальном времени, опознает российские цели вроде бронетехники, по тепловой сигнатуре и фактуре поверхности отличает российские ложные цели, а затем поражает цель на финальном отрезке, не полагаясь на GPS. На нем стоит продвинутое программное обеспечение для автономного управления, в том числе, кажется, от Shield AI. То есть мы видим, что ИИ в какой-то мере используют, чтобы обходить глушение средствами РЭБ. Есть ли еще какая-то технология, которая кажется вам особенно интересной в этом меняющемся характере войны?
Бен Ходжес: Наверняка они используют какие-то технологии, о которых я не знаю или которые публично неизвестны, — иначе не объяснить, как столько их дронов проходит сквозь российские РЛС и ПВО. То ли хитрая тактика, ложные цели, глушение, то ли они нащупали слабые места на российской стороне. Но то, что дрон способен пять часов лететь в российском воздушном пространстве и затем поразить цель в Санкт-Петербурге, — для меня это поразительно. Технологии, которые они применили против российских кораблей и в открытом море, и в порту, — опять же: либо русские абсолютно некомпетентны, либо украинцы что-то нащупали. Когда ты можешь управлять морским дроном за сотни километров и навести его на российский корабль или подлодку, как это было несколько месяцев назад, — это дорогого стоит. Уверен, наши ВМС за всем этим внимательно следят. Над морскими дронами наш флот работает уже какое-то время — в отличие от многих других. Думаю, в этой области у украинцев многому научатся.
Где русские остаются эффективны
Сет Джонс: А где русские действовали эффективно? Они немало времени потратили, осваивая радиоэлектронную борьбу. Мы также видим, что российский центр перспективных беспилотных систем "Рубикон" продолжает результативно бить по украинским целям днем и ночью. И видим массу российских ударов по украинским городам и их окрестностям — баллистическими и крылатыми ракетами, иногда гиперзвуком, и множеством дронов. Так где, по вашим наблюдениям, русские остаются эффективны?
Бен Ходжес: Вы точно указали пару направлений, где у них получалось. Я достаточно стар, чтобы помнить холодную войну. В начале 1980-х я лейтенантом служил в Западной Германии, и мы знали: у Советов возможности РЭБ намного превосходят наши. Это их сильная сторона уже очень давно. Когда я говорю с украинскими друзьями, которые сейчас на фронте, они много говорят о российской РЭБ — о дальности, мощности, возможностях. Так что тут они, думаю, по-прежнему мировой лидер.
Что меня удивляет — так это неспособность русских найти техническое решение против украинской зоны поражения. Казалось бы, с производством дронов у них проблем нет, возможности РЭБ есть — значит, должны были бы прорвать эту зону достаточно, чтобы переломить положение на земле. А не могут.
И последнее: атакуя города, они по-прежнему способны перегружать украинскую ПВО. Украинцы сбивают, наверное, 90-95% запущенного, но 5% от десятков баллистических ракет плюс сотни дронов — это много. Раз 5% все равно прорывается, значит, они либо перегружают оборону, либо нашли способы подавлять радары украинской ПВО. Так что при всем моем оптимизме по Украине и смещении инициативы есть одна область, где сдвига не произошло: способность России и дальше бить по гражданским и промышленным объектам. И у них по-прежнему есть мобилизационный резерв — если они захотят и дальше бросать в эту войну то чудовищное число людей, что бросил Путин.
Более глубокие проблемы России: нет культуры взаимодействия
Сет Джонс: Можете подробнее о других проблемах России? Четыре с половиной года спустя — насколько они, по-вашему, эффективны в общевойсковых операциях, в управлении на поле боя? Как сказывается коррупция? Как у них с межвидовым взаимодействием, включая совместное огневое поражение? В чем главные проблемы?
Бен Ходжес: У русских нет межвидового взаимодействия — нет культуры совместных действий разных родов войск. ВВС, сухопутные войска, флот — все это отдельные структуры с нулевым интересом к сотрудничеству. Мы знали это и до 2022 года. И у них нет привычки серьезно менять свои институты. Просто не их метод.
Должен признать, до 2022-го я сильно ошибался в оценке их возможностей. Мы наблюдали за ними после вторжения в Украину в 2014-м, в Сирии, в Грузии, и я ждал от них куда более умелых действий. Я их переоценил, потому что не понимал ни глубины коррупции, ни нехватки реального боевого опыта. Опыт был по сути только у профессиональных военных — призывникам тогда не разрешали служить за пределами России.
Угроза Балтии
Сет Джонс: Помогите мне это увязать. Мы только что говорили о боевых трудностях России и о ее проблемах с совместными операциями — вы доказывали, что у них нет ни истории, ни культуры эффективного их проведения. Но мы видим и разведывательные оценки европейцев и НАТО, и публичные заявления высокопоставленных немецких и британских чиновников: Россия может получить военную способность атаковать страну — члена НАТО, например Балтию, уже к 2029 или 2030 году. Эти сроки исходят из того, что Россия сможет восстановить силы после войны в Украине — особенно с помощью Китая. Сейчас Россия буксует в Украине, и при этом есть оценки об угрозе таким странам, как Балтия. Как это совместить?
Бен Ходжес: Вероятность того, что Россия нападет на Латвию, Литву или Эстонию, резко вырастает, если Украина потерпит поражение, — это очевидно. И сроки, которыми оперируют высокие военные из нескольких стран, — ровно о том, что вы сказали: война заканчивается здесь, и спустя какое-то время Россия восстанавливает способность к новому удару в другом месте. Люди спрашивают: зачем им это? Как они вообще могут напасть на НАТО?
Я смотрю на это так: цель России при нападении на Латвию или другую страну НАТО была бы совсем иной, чем в Украине, — и действовали бы они совершенно иначе. Весь смысл — расколоть НАТО, показать, что Альянс не готов выполнять обязательства по пятой статье. Захватить кусок Латвии или Эстонии и сказать: вы что, правда готовы на ядерный конфликт из-за Даугавпилса или Нарвы? — и проверить, блефует ли Альянс. Их ставка в том, что многие страны не отреагируют. В этом и была бы цель — а она заметно снижает и потребность в войсках, и необходимое время. И, конечно, такая атака началась бы с массированных ударов дронами и ракетами по транспортной инфраструктуре НАТО. Если они решили напасть на страну НАТО — значит, уже решили бить по Бремерхафену, Гданьску или Клайпеде.
Сет Джонс: Стоит заметить: в отличие от расстояния между Россией или Беларусью и Киевом, путь от российской территории до любой из трех балтийских столиц — максимум пара часов, даже на танках. Это очень короткая дистанция.
Бен Ходжес: Конечно, балтийские страны это понимают, понимают и в НАТО, и в сухопутных войсках США в Европе, и в наших ВВС. Поэтому идет куда более тесная интеграция сил передового присутствия НАТО в вооруженные силы Эстонии, Латвии и Литвы. Это важно. В регионе сосредоточена серьезная авиационная мощь. А со вступлением Швеции и Финляндии в Альянс уязвимость балтийских стран по стратегической глубине стала иной — у них появилась прочная поддержка. Шведы видят себя тыловым районом для Латвии. Так что я бы не считал, будто все пройдет для русских так же гладко, как нам думалось восемь-десять лет назад.
Война в серой зоне по всей Европе
Сет Джонс: Последний вопрос. Основное внимание — и это понятно — приковано к обычной войне в Украине. Но русские по всей Европе ведут масштабную иррегулярную кампанию в серой зоне: диверсии и подрывная деятельность, во многом, по нашей оценке, это работа российской военной разведки, ГРУ. Подрывы на предприятиях, которые производят или перевозят грузы для Украины, включая логистические линии вроде железных дорог; атаки на подводные оптоволоконные кабели, а в ряде случаев и на трубопроводы; убийства — не только перебежчиков, как российский летчик, убитый в Испании, но и крупные заговоры, например подготовка убийства гендиректора крупного немецкого оружейного концерна. Каковы цели России в этих диверсионно-подрывных кампаниях в Европе? Ожидаете ли вы их продолжения и насколько эффективно европейские страны на это отвечают — или хотя бы сдерживают?
Бен Ходжес: Прежде всего, ключевое — чтобы страны осознали: Россия с нами воюет. Пусть они и не пускают ракеты по инфраструктуре — но используют против нас почти все остальные формы силы и влияния. Цель номер один — напугать население, чтобы оно давило на свои правительства и заставляло их прекратить поддержку Украины. Это главная причина. Вторая — заставить страны колебаться, передавать ли Украине вооружения: мол, они нужны им самим, например ПВО. И третье: к операциям в серой зоне я отношу суда теневого флота, которые вывозят российскую нефть и газ через Балтийское и Черное моря покупателям в Китае, Индии и других странах.
Это будет продолжаться, пока страны не поймут, как заставить русских платить за последствия, — пока не перестанут трактовать каждый такой случай как полицейский инцидент, требующий безупречных доказательств, и не начнут видеть в них враждебные акты противника. Все это будет продолжаться ровно до тех пор, пока страны не разберутся, как этому противостоять.
Сет Джонс: Это напоминание о том, что война, которую мы наблюдаем, развивается как единый континуум: от обычных операций в той самой зоне поражения, о которой вы говорили, до российских баллистических и крылатых ракет и дронов, что по-прежнему бьют по украинским мирным жителям и городам; до украинской дальнобойной кампании в глубине России; до этих иррегулярных действий в серой зоне, расползшихся по Европе, и вторжений дронов на восточный фланг НАТО. Война здесь меняется непрерывно, по всему спектру. Спасибо, что нашли время, генерал Ходжес, и за всю работу, которую вы продолжаете в этом направлении.
Бен Ходжес: Большое спасибо, Сет. Это честь для меня.
